«Морфий». Режиссер Антон Федоров. Псковский театр драмы. Спектакль только что показали в Петербурге, жаль, что до Москвы он скоро не доедет. Я бы пересмотрела. Сложносочинённый «Морфий» поставлен по циклу Михаила Булгакова «Записки юного врача» и не вошедшему в этот цикл рассказу «Морфий». Поскольку жанр спектакля определен как «прохождение», то надо думать, что герой, пройдя все этапы квеста-головоломки Федорова-Булгакова, в финале должен найти выход - выбраться из лабиринта Прием, который использует режиссер, соединяя в одном сюжете истории двух докторов - морфиниста Полякова и Доктора без имени, дает огромный простор для воображения. При этом разобраться во взаимосвязях главных героев не так просто. Кто-то решит, что Доктор - это Бомгард, читающий дневник Полякова и представляющий его жизнь в «картинках» (невольно вспоминается сериал «Дневник убийцы» Кирилла Серебренникова). Или же они - две сущности одного человека, темная и светлая, как в истории доктора Джекила и мистера Хайда. А может быть морфинист - это и вовсе плод фантазий, сновидений, галлюцинаций Доктора, тем более, что стоит ему уснуть, тотчас же оживает Поляков. Все персонажи в мире безымянного Доктора обречены на мультяшную пластику в стиле Чарли Чаплина, словно они существуют внутри старого затертого фильма, а на стенах то и дело мелькают обрывки кинопленки. Сам Доктор говорит так, будто вдохнул гелий из воздушного шарика. «Кукольный» доктор без устали «оперирует» - режет тюки, набитые хламом, как почки - камнями. Ампутируя, он отпиливает игрушечные конечности, выглядящие как слепки с картин Эгона Шиле, которые в это время транслируются на одну из дверей. Поляков же, напротив, наделен естественными жестами живого человека - он здесь из плоти и крови. До тех пор, пока его руки от уколов морфия не превратятся в черные руки манекена, а сам он в грязного, потного, опустившегося наркомана. Один из самых сильных эпизодов спектакля - сцена, в которой Поляков, находясь в наркотическом мороке, внезапно берется лечить больных, а Доктор безуспешно пытается преодолеть невидимый барьер, разделяющий их миры, чтобы спасти пациентов. Особый интерес вызывает сценическое пространство (художник сам Антон Федоров), где на авансцене - гоголевская птица-тройка из игрушечных деревянных лошадок, над головой - гоголевское же звездное небо с ярким месяцем из «Диканьки». Иногда оно «падает» на голову морфиниста Полякова. С краю сцены - вызрел и высох мак, а в гостиной висит тускло красная лампа в виде маковой головки. В изголовье многофункционального дивана - фотография молодого Булгакова, чудом спасшегося от наркотической зависимости. Иногда портрет писателя исчезает и тогда в окошке появляется призрак Полякова или волчьи головы с пастью-оскалом. Чего только не привидится в угаре под действием морфия. Что касается культурных кодов и отсылок, то в спектакле их огромное количество. Самые очевидные, на мой взгляд, это цитата из фильма «На игле», когда в сцене наркотической ломки Поляков проваливается в пол, словно в могилу, под песню «Perfect Day». И самоубийство Полякова: он стреляет в себя не из браунинга, как у Булгакова, а из ружья — как наркозависимый Курт Кобейн. В финале движения и речь «кукольных» персонажей меняются на человеческие. Словно Доктор находит крючок, способный вытащить его из наркотического бреда. Этим крючком, дающим избавление, становится настоящая, живая девочка, которой он спас жизнь. Сохранит ли очнувшийся Доктор рассудок в свалившихся на него обстоятельствах (действие происходит в 1917 году) - большой вопрос.