«Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву» «В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица Русской литературы не Москва, а Париж». С этим провокативным заявлением выступил в марте 1927 года поэт и журналист Довид Кнут на заседании эмигрантского литературного общества «Зеленая лампа». Русские эмигранты обсуждали прочитанный на предыдущем собрании доклад Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании» — в нем самоназначенная матрона русской эмиграции рассуждала о том, что пока в России литература и художественное слово задавлены цензурой, задача писателей-эмигрантов заключается в том, чтобы научиться свободе. А уроки эти потом пригодятся России будущей. Вечер вторника. За окном — пасмурный, но теплый денек — его не омрачает даже слегка накрапывающий дождик. А вот в зале тепло, даже жарко — разгорается дискуссия. Одни эмигранты с печалью говорят, что литература, в отрыве от родной почвы захиреет и погибнет. Другие доказывают, что она уже мертва. В ответ на это молодой протеже Ходасевича и решил высказаться в том духе, что ну ее к черту эту Москву. Ведь здесь, в Париже, выходят «Современные записки», а русские писатели увезли с собой душу. Спор о России продолжается — журчат, шумят речи; волны слов нахлестывают друг на друга. И кажется, что этот разговор о далекой России может продолжаться вечно… Но его прерывает погасшее электричество. Люди встают со своих мест и медленно тянутся к выходу. Эренбург в этот момент в своей парижской квартире работает над путевыми очерками из поездки в Прагу, ругается с советским издательством, а также замышляет новую книгу. В «Зеленую лампу» ему ходить не с руки — он слишком сомнительная фигура для русских эмигрантов. Когда он летом прошлого года вернулся во Францию из поездки в СССР, добрая эмигрантская печать встретила его хамской статьей «Блудливый козел» — Эренбург, по мнению автора, представителя разветвленной семьи писателей, революционеров и провокаторов, посмел совершить нечто ужасное. В романе «Лето 1925 года» он недостаточно почтительно описывает русских эмигрантов: главный герой писатель-эмигрант (очевидным прототипом которого был сам Эренбург) беднеет в буржуазном Париже, переживает из-за протертых штанов, голодает — и в итоге становится погонщиком скота и бандитом. Эренбург на этот выпад не отреагировал. Он эмигрант? Вроде бы да. В Берлине, например, он живет в эпицентре русской «деревни» в Берлине: в одном с ним пансионе обитает Алексей Толстой, у Эренбурга на время останавливается Цветаева. По тому же адресу, по которому проживал Эренбург, позднее будет жить Набоков. Но в Париже он живет радикально в другой части Парижа, нежели большинство русских эмигрантов. Его соседи — не Гиппиус с Мережковским, а Шагал, Хемингуэй, Ман Рэй и Гертруда Стайн. Он советский писатель? Тоже вроде бы да; постоянный автор «Известий», публикующий в СССР книги, на короткой ноге с некоторыми вождями. Другу юности Бухарину он писал в 1925 году, когда его книги пытались запретить в России: «Если я живу в Париже и посещаю кафэ, то от этого не становлюсь ни Алексинским, ни Зинаидой Гиппиус». То есть сам себя из эмигрантского сообщества вычеркивал. В чем-то ему было проще, чем многим. Голодая в 1919 году Коктебеле в разгар Гражданской войны, едва спасшись от одного расстрела и не зная, что ему скоро будет грозить следующий, он много думал о том, куда занесло Россию на лихом повороте. Он не принял Октября, но любовь к России для него стала тем лучом, который вывел его к пониманию — настоящая жизнь идет в Москве, не в Париже. Туда он и устремился душой, связав свою судьбу со страной. В чем-то ему было неизмеримо сложнее, потому что встав на этот путь, он устремился к разным болезненным компромиссам, которые отравят его жизнь; в этом смысле Гиппиус было легче (но у нее были другие вызовы). А в чем-то он был как все, кого разбросало в кораблекрушении. И все же: «Очухался. Впервые за годы революции удалось задуматься над тем, что же совершилось. Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву». #улица_эренбурга #сенников