Перегной и пепел Продолжая размышлять о фигуре, творчестве и наследии Ильи Эренбурга, резидент «Кенотафа» Егор Сенников отступает на шаг назад — и пытается обозреть со всех сторон то состояние души в котором зарождались первые произведения писателя. Вы чувствуете растерянность? Думаете о том, как странно пуст окружающий вас мир, в момент утративший ощущение целостности. Ощущаете бессилие перед неповоротливым механизмом истории? Непонимание того, что ждет за поворотом — и каким вообще будет маршрут? Даже если нет, поверьте, что само это чувство разлито в воздухе на переломах истории. Родился в одну эпоху, рос в другой, а оказался в третьей, к которой не готовился — ее не предсказывали. Но теперь те обещания на заре кажутся тихим шепотом камыша, щебетанием пташек, шумом шин на трассе. Их нет, их унесло ветром — как и тот мир, в котором они с таким пафосом и уверенностью произносились. «Мало того, что наше поколение на собственном опыте по знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей». Это Поль Валери в «Кризисе духа» пишет о своем ощущении от Европы, только-только выползшей из краха Первой мировой. На лицах осела пыль от рухнувших идеалов, небо закоптили пожары, в легкие забился пепел. Но, что самое страшное, вдруг из мира куда-то пропало ощущение уверенности в себе, пронизывавшее жизнь довоенную. Европа почувствовала свою смертность. Свою соотносимость с погибшими цивилизациями прошлого. «Ныне мы видим, что бездна истории достаточно вместительна для всех». Эренбург, которого как сухой лист, носило по России времен Гражданской, не мог с ним не согласиться. Рожденный вчера, люблю я вчерашнюю мудрость. Был на запад мой лик обращен. Предавши мертвого Бога, я никогда не забуду Его грозных и детских имен. <…> Ваш язык я напрасно учу. Не могу о грядущем пророчествовать, А причитать над былым не хочу. Почва исчезла из под ног не только у Эренбурга. После войны это чувство было разлито в воздухе. Ромен Роллан писал, что раз все рухнуло, то нужно бороться хотя бы за то, чтобы не отдавать снова свободный дух и интеллект на службу государствам и армиям. Макс Вебер в 1917 году констатировал, что мир был расколдован и потому в нем больше нет готовых ответов, иерархий и правил. Зиммель перед своей смертью предрекает гибель модерной культуры. Шпенглер пророчит закат Европы. Великий писатель Роберт Музиль пишет о том, что Европа не просто виновна в своих бедах, не просто больна, а беспомощна — и если хочет когда-нибудь подняться, то ей нужно придумать систему, дисциплину для всего того множества идеалов, которые она породила за века. Словом, разноголосица. Бессилие. Хаос. В котором все чувствуют себя одинаково плохо — не понимая, что случилось с миром, и как за 4 года было разрушено столь многое. Из него потом соткутся кошмары: политические силы будут искать ответ в строгой авторитарной дисциплине, в анархизме, в коммунизме, в торжестве капитала. Все это окажется шатким мостиком, перейти по которому в будущее не удастся. Я не знаю грядущего мира, На моих очах пелена. Цветок, я на поле брани вырос, Под железной стопой отзвенела моя весна. Эренбург — поэт. Эта катастрофа и растерянность перед ее масштабом чувствуется в каждом его стихе послевоенной поры. Чувствуя свою неуместность, но, страшась и не желая расставаться с жизнью, он идет вперед, надеясь, что где-то замаячит огонек, уцепившись взглядом за который, можно будет выйти на широкую дорогу. И что-то для себя он нашел: Москва! Москва! Безбытье необжитых будней И жизни чернота у жалкого огня. Воистину, велик и скуден Зачин неведомого дня. Идет, и шаг его чугунен, По нежной россыпи снегов в овьюженном Кремле. Но избавило ли его это от растерянности? Нет, кажется, она не покидала его уже больше никогда. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty