Захотелось уцепиться за предыдущее замечание о новом романе Пелевина — и порассуждать в очередной раз о магнетических свойствах некоторых обложек. В данном случае — знаменитой «вагриусовской» обложки первого издания романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». Мне было, наверное лет 12–13, когда я впервые прочитал эту книгу (именно первое издание 1996 года в «черной» серии «Вагриуса») — и с первых же страниц провалился в авторские размышления о Внутренней Монголии, споткнулся на ироничном литературоведческом анализе строчки Пушкина о «тайной свободе», о «Саде расходящихся Петек». Проходят годы — а я продолжаю с большим удивлением обнаруживать сколь большой отпечаток на мне оставила эта книга. Нет, я не весь вышел из постмодернистской бурки Чапаева и его же глиняного пулемета. Но многое, очень многое во мне заложено этой странной книгой; она засела во мне и постепенно — нет, не отравляет сознание, ничего такого, — а будто прорастает в самых странных направлениях. Конечно, с тех пор я прочитал основную часть того корпуса текстов, который, несомненно, держал в голове Пелевин, создавая первую главу своего бесконечного романа о переходном периоде из ниоткуда в никуда. И могу уже, прокручивая в памяти сцены из «Чапаева» понимать, где Виктор Олегович говорит голосом Набокова, а где Георгия Иванова, где вступает ария позднесоветского хиппи, а где мы знакомимся с восприятием советским гражданином заморского фильма «Рэмбо». Но к разгадке романа все это меня нисколько не приближает — талант любого настоящего автора, каким бы он не был постмодернистом, синергетический. Какие бы он не использовал детали, механизм, который он собирает, не похож на то, что было до него. Так и здесь: странное произведение, герои которого постоянно скачут из подмосковной психбольницы начала 1990-х в Россию времен гражданской, а порой и вовсе отправляются в мир потусторонний, не является лишь суммой воспоминаний поэтов Серебряного века и фантазий на тему первого советского киноблокбастера. Это совершенно отдельный предмет, удивительный по своим свойствам — и помогает перенестись в тот мир, частью которого я никогда не был, но хотел бы стать. Сюда, в это тревожное умышленное пространство, уходит корнями и мой болезненный интерес к переходным состояниям, мое вечное стремление почувствовать как вдруг начинает набухать будущее — в мире, который пока этого не заметил, да и не хочет верить, что перемены окажутся так рядом. Здесь мне впервые был голос, который звал меня к этому странному занавесу, отделяющему реальность объясненную от подлинной. И я руками слуха не заткнул, а пошел к нему навстречу. Так и иду. И одним из элементов этого магического романа для меня, конечно, была обложка. Это работа художника Евгения Вельчинского — он был автором стиля всей «черной» серии «Вагриуса» — в этом же минималистичном стиле были оформлены книги Фаулза, Аксенова, Сарамаго. Другое его столь же выдающееся творения — оформление серии мемуаров «Мой XX век», которая так же выпускалась «Вагриусом». Но с ней все как будто проще — минимализм там не мистический, а прагматичный; в конце концов, что может быть убедительнее яркого фото героя автобиографической книги на ее обложке? В случае же с «черной серией» мы имеем дело не с лаконичностью высказывания, а загадочностью образа. Меня в этой обложке завораживало все — от мрачного черно-белого фото автора (про которого я уже в момент первого знакомства с его текстами знал, что, вообще-то, он старается не показывать своего лица) до черноты большей части обложки, от несколько анимешной иллюстрации до выделенных красным первых букв в имени и фамилии автора. В этом было что-то сродни встрече с объектом из другой реальности — а это, собственно, и есть одна из ключевых тем книги: что происходит в голове у человека, на которого надвигается что-то необъяснимое и потому страшное. Я закрывал книгу, начинал перечитывать. И все равно вопросов в ней для меня оставалось больше, чем ответов. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty