Вы когда-нибудь задумывались, как меняется лицо человека, когда оно уже запечатлено на экране? Мне кажется, вся любовь театральных режиссёров к камерам и, главное, к синхронной трансляции съёмки на сцене корнями уходит к вопросу того, что такое реальность. [Сейчас будет минутка размышлений на эту тему вне контекста того или иного спектакля.] Снимать на сцене можно разное и по-разному. Можно показывать то, чего иначе, без фотоувеличения и не увидишь. Можно пойти с камерой вслед за актёрами за кулисы (привет всем, кто принял страдание на «Божественной комедии» Франка Касторфа). Можно дать камеру в руки самому актёру и показать мир его глазами. Это все более-менее понятно. Но вот зачем впрямую дублировать происходящее на сцене, не привнося съёмкой ничего нового? Такой приём в избытке представлен, например, в спектаклях Шерешевского. Возможно, весь трюк в смене модальности. Нас будто бы старательно отвлекают от происходящего на сцене: изображение на экране и крупнее, и детальнее — живого артистка никогда до таких прожилок не рассмотришь. Но ведь, помимо этого, интересен и сам процесс: прямо на наших глазах живое, реально существующее, мгновенно преображается в слепок с действительности, в копию. Речь не о том, что жизнь есть сон, как сказал драматург Кальдерон ещё несколько веков назад, и не о «реальности как ошибке», над чем не так давно предложил нам всем подумать философ Вадим Руднев. Речь скорее о том, что нам всё сложнее и сложнее различать предмет и его отражение. Мы постоянно что-то фотографируем — и даже если бОльшей доли этих фото и видео никто никогда не увидит, всё равно наша архивная лента тянется, тянется и потихоньку документирует… всё. Я вот иной раз даже удивляюсь, что то или иное значимое событие вообще никак не отразилось у меня в галерее. Именно этот зазор между физическим и виртуальным, по-моему, и исследует театр, без конца внедряя камеры. Чем отличается живая материя от своего отражения в прямом эфире? Чем вообще отличается живого от неживого? В какой момент происходит этот переход? Где грань? Сможет ли этот Другой когда-нибудь заменить меня, настоящего? Добавьте к этому ощущение, что человек одновременно существует в нескольких проекциях. Чёрт побери, да ведь мы так и живём. А если посмотреть с художественной точки зрения, то ведь чем больше проекций — тем больше, скажем так, версий событий. Камера направляет наш взгляд и предлагает видеть лицо артиста в конкретном ракурсе, в конкретном свете. А если таких камер две? Вот и думай, какое виденье, какое отношение правдивее. Где правда, где настоящее время и где надёжный рассказчик, — по-моему все эти вопросы по-прежнему супер актуальны и для современного театра, и для современного кино. (На фото «Сирены титана» в КТМ)