Да, господа, «Холопы» — это, конечно, мощное произведение. Я смотрела его в первый и единственный раз в январе 2024, ещё на репетиции для студентов. По-моему, с тех пор он не сильно изменился в смысле сценического текста, но стал много трагичнее и чётче. Первый мой просмотр был достаточно спутанным, а вчера всё наконец встало на свои места. Спектакль чёткий как часовой механизм. Холодный, как всегда (часто?) в театре Могучего — и недаром княжна Екатерина (Марина Игнатова) выезжает на велчиественной инвалидной коляске как истукан. Или как ледяная королева? А ведь что поёт-то Семён Мендельсон, контртенор-медиум (это из программки — как хотите, так и понимайте) — поёт арию Гения холода из «Короля Артура» Пёрселла. Ария написана для баса, но в 1970-е Клаус Номи вернул её на сцену в совершенно новом исполнении — и дело не только в более высоком тембре, но и в образе мрачного клоуна. Тоже и здесь. Человек с заикающимся стаккато извлекает из металлического сундука и «мысль о Павле I» (Алексей Ингелевич), и значительную долю полумистических обитателей особняка. Просто для справки: княжна Екатерина ведь не встаёт с кресла не по инвалидности, а потому что не хочет следовать чуть новому абсурдному указу императора-самодура, согласно которому всякий проезжающий был обязан выйти из кареты и откланяться. В спектакле об сказано вскользь, но всё понятно. А ведь пьеса-то полна мелодраматизма и местами даже наивности. Трогательные условности с узнаванием потерянной дочери по родинке («мышиной метке») на руке — прямо-таки в духе древней Греции. Да и, знаете, то, что князь Александр изгнан из Петербурга и отставлен от всей должностей из-за сукна — как-то мелко, как будто бы, могла найтись и более ёмкая деталь? Но как это всё звучало, вероятно, в 1907 году — на фоне Кровавого воскресенья и столыпинских рейдов. Ведь и роман «Петербург», который Могучий ставил во дворе Инженерного замка в 2005 г., написан почти тогда же (чуть позже, в 1913). Неудивительно, что понадобилось чуть больше ста лет, чтобы условности пьесы отступили на второй план, а разговор об отсутствии внутренней свободы зазвучал с новой остротой. Ведь ключевой тезис-то — невозможно быть в системе и быть независимым одновременно. Прочла у старших коллег, и невозможно не согласиться: конечно, спектакль — прямо-таки на редкость «конвенциональный» для Могучего. Действие, интрига, сюжет — всё на месте. Драматическая и историческая глыба на сюжет одного из ключевых вопросов нашей истории. Но Могучий не был бы собой, если бы образность не была двояка. Величественный пролом в стене — и крах жизни княжны Екатерины, и крах власти убитого императора. И при этом — мы прекрасно понимаем, что в настоящем особняк идёт под снос. Так что когда сыпется штукатурка — это и физическое разрушение дома, и символическое разрушение оплота власти. Вот только рушь не рушь — триумфа не будет. А ещё до появления медиума точкой входа в мир этих обледеневших теней становится «Мадонна» Да Винчи — старенький календарь с её изображением на стене: его вдруг начинает рассматривать рабочий из Узбекистана Нурик. И только потом ты уже соединяешь: это ведь была одна из любимых картин княжны, репродукцию которой ей подарили на день рождения…