Сóрок сорóк

Александр Коммари коснулся интереснейшей темы о критериях, по которым советские марксисты решали какое государство является фашистским, а какое нет. Взял он сразу же предвоенную Финляндию, которую, несмотря на развитую “буржуазную демократию”, низкий политический вес ультраправых и наличие социал-либерального правительства советские специалисты, попирая сапогами мудреца Димитрова, отнесли к странам “фашистской ориентации”. Пояснения Александра показывают, что на самом деле главным критерием для определения фашизма в Финляндии был не террор против рабочих и крестьян, не внутриполитическая композиция и даже не идеологический базис. Главным было отношение правительства непосредственно к Советскому Союзу, т.е. его место в большой геополитической игре. Иными словами, кто против СССР - тот и фашист. И наоборот. Финляндия не является единственным примером подобного утилитарного подхода. Довоенные годы дают нам еще несколько таких кейсов, демонстрирующих связь между “фашистским характером” того или иного государства и его внешнеполитической ориентацией. О перевороте в Литве 1926 года, в результате которого к власти, свергнув хлипких социал-демократов, пришло правое националистическое правительство Сметоны, установившее типичную для тех лет диктатуру с подавлением оппозиции и расстрелами коммунистов, я уже писал. Литовский случай тем интересен, что геополитическое стремление СССР создать буферный противовес экспансионистским замыслам Польши (главный противник Советской России в 20-е) в виде “сильной руки”, заставило большевистское руководство смотреть сквозь пальцы на репрессии и попрание гражданских свобод литовскими националистами Сметоны. Режим которого оставался более-менее дружественным Москве вплоть до 1940 года, когда советская пропаганда начала громко вещать о реакционной и фашистской диктатуре, от которой литовских тружеников избавила прибывшая в страну по договору с ней же Красная Армия. Вторым еще более интересным примером является Турция. Как известно, молодое советское государство рассматривало кемалистскую Турцию как союзника в совместной антиимпериалистической борьбе против стран Антанты, уповая вероятно и на то, что со временем страна свернет на путь строительства социализма. Поэтому Советская Россия снабжала оружием, золотом и боеприпасами турецких национал-революционеров, а сам Ленин слегка предподзакрыл свои гениальные глаза на уничтожение верхушки тамошней Компартии во главе с Мустафой Субхи в январе 1921 года неизвестными злоумышленниками - то ли кемалистами, то ли сторонниками Энвера-паши, который тоже в 20-21 гг. обивал московские пороги, надеясь стать лидером национальной революции заместо Мустафы Кемаля. И тот и другой логично воспринимали коммунистов как конкурентов на политическом поле, а хитрый Ататюрк и вовсе в октябре 1920 создал собственную ручную Компартию Турции, куда попытался насильно согнать ориентирующиеся на Москву коммунистические и левонационалистические кружки и союзы, которые еще не успели примкнуть к “промосковской” Турецкой Компартии, образованной в Баку за месяц до этого. В дальнейшем СССР сохранял теплые отношения с Турецкой республикой вплоть до 1937-38 гг., не чураясь того, что после 1925 года страна превратилась в однопартийную диктатуру, а коммунисты вынуждены были уйти в подполье и систематически подвергались репрессиям. Даже более того: приветствуя реформы Ататюрка и оказывая немалую помощь в построении новой турецкой экономики, советские товарищи в лице Коминтерна поддерживали террор турецкого государства против курдского населения, рассматривая борьбу с “реакционным племенным движением на службе английского империализма” в позитивной парадигме модернизации. К слову, не одни только большевики положительно воспринимали “национал-революционный” кемалистский режим. Как ни странно, с таким же почтением к этой инновационной, первой в Европе “диктатуре развития” относились итальянские и немецкие фашисты. Некто Адольф Гитлер в своей речи, сказанной по случаю смерти Мустафы Кемаля в 1938 году, заявлял следующее: “Ататюрк первым показал, что можно мобилизовать и восстановить утраченные страной ресурсы. В этом отношении Ататюрк был учителем; Муссолини был его первым, а я - вторым учеником”. Но, как уже сказано, ни авторитаризм, ни очевидный провал надежд на “социалистический разворот” страны (сам Ататюрк всегда открыто отвергал марксистский постулат о классовой борьбе, проповедуя принцип “народной гармонии” между классами - halkçilık, - а так же "третий путь" между капитализмом и коммунизмом), ни террор против нацменов и коммунистов не возбуждали ненависти к Анкаре ни у советского правительства, ни у Коминтерна. Почему? Потому что яростная антианглийская позиция Турции, её принципиальный антиимпериализм, связанный с претензиями на региональное господство на “франко-английском” Ближнем Востоке, для СССР были важнее, нежели турецкие коммунисты, курды, армяне, рабочие и крестьяне вместе взятые. Однако в 1937 году советское восприятие Турции резко меняется. И некогда обожаемый Кемаль Ататюрк, ранее осыпаемый похвалами за свой секуляризм, республиканизм и антиимпериализм, внезапно в советской пропаганде превращается в “реакционного тирана…, правящего за счет уникального сочетания террора и социальной демагогии; особого турецкого варианта национал-фашизма или аграрного бонапартизма”. Что случилось? Ничего неожиданного. Просто достигнув определенного уровня экономического развития Турция начала претендовать на расширение влияния не только на подконтрольном англо-французским империалистам Ближнем Востоке, но и на советском Северном Кавказе и Средней Азии. Естественно, распространяемый из Анкары “революционный пантюркизм” теперь воспринимался Москвой не столь позитивно, поэтому кемализм легким движением руки (ака усилиями услужливых придворных “марксистских аналитиков”) превращается в “турецкий национал-фашизм”. После смерти Ататюрка и сближения Турции с нацистской Германией Советский Союз стал рассматривать кемализм просто как “придаток немецкого фашизма”, а уже в годы Второй Мировой, - невзирая на сохранение Турцией нейтралитета, - советские специалисты со страниц журнала “Большевик” открыто (и даже вполне справедливо) сравнивали кемализм с нацизмом. Подчеркивая, что многие атрибуты учения Ататюрка, - преследование нацменов, пропаганда этнического превосходства, националистический радикализм, ирредентизм, антикоммунистическая истерия, - возникли задолго до Второй Мировой войны безо всякого влияния немецко-фашистского примера. Вот так благодаря изменению геополитических раскладов советские товарищи по прошествии почти 20 лет после установления однопартийной диктатуры наконец-таки рассмотрели “фашизм” в Турции. Собственно, пропагандистское “прогревание” насчет “фашистской ориентации” Турции отчасти носило и утилитарный характер, ибо появление в 1944 в “Большевике” (официальном органе ЦК ВКПб) статей против турецких “реакционеров” и “национал-шовинистов” как раз совпало с первыми попытками советской стороны вынести на обсуждение сверхдержав вопрос о пересмотре конвенции Монтрё о черноморских проливах. А уже в мае 1945 года глава МИД СССР Молотов потребовал от турецкой стороны совместного управления проливами и размещения в зоне Босфора и Дарданелл советских военных баз, открыв, таким образом, наиболее сложный и напряженный период советско-турецких отношений, завершившийся только после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина.