Ещё одно интересное открытие среди современных российских фильмов. Фильм Алины Насибуллиной «Шурале». «Шурале» очевидно содержит прямые отсылки к «Твин Пиксу». Здесь та же затерянная среди лесов провинция, хотя эта природа кажется даже более враждебной, чем в первых сезонах сериала Линча (вероятно, режиссер ориентировался на третий сезон). Интересно, как работает звук: татарский язык звучит здесь как язык обитателей Черного Вигвама — как перевернутая в обратном направлении речь. Возможно, для носителей языка складывается иное впечатление, но для меня, как для человека стороннего, возникло именно такое, почти потустороннее лингвистическое ощущение. К Линчу отсылает и работа с цветом. Красные шторы кочуют из сцены в сцену как явный художественный оммаж. В одном из эпизодов женщина с синими тенями на веках поет на их фоне в момент встречи героев с загадочным дядей — и этот момент с пением работает ровно так же, как известные музыкальные паузы в баре Roadhouse в третьем сезоне «Твин Пикса», с тем расчетом, чтобы погрузить зрителя в трансовое состояние. В этом контексте стихотворение про «шепот и крики леса моего», звучащее в самом начале фильма в качестве стихотворения написанного главной героиней, не может быть случайностью. Это, как я полагаю, очередная отсылка — в данном случае, к «Шепотам и крикам» Ингмара Бергмана, в том числе к восприятию красного у него. Автор переносит бергмановский надрыв в открытое, но не менее клаустрофобное пространство леса. Лес традиционно выступает границей миров. Брат главной героини, на поиски которого она отправляется в родную деревню, нарушает порядок — он срубает больше леса, чем требуется, вследствие чего его забирает Шурале. В татарском и башкирском фольклоре Шурале — это дух-хозяин леса, трикстер, который наказывает за нарушение границ, а также проявленное неуважение к лесу. Здесь Шурале — это буквально аналог духов Черного Вигвама. И отнюдь не исключено, что дядя героини, местный криминальный авторитет, является лиминальной фигурой — он то ли как-то связан с этой потусторонней силой, то ли сам выступает ее земным проводником. Отдельного внимания заслуживает коллизия героини с ее женихом. Ее личная драма связана с мистическим прошлым семьи: девушка как бы обещана лесу ввиду брака ее отца с пэри (тем самым режиссёр подчеркивает присутствие потустороннего на этой земле, реальное действие этого потустороннего там). Героиня не принадлежит самой себе, на ней лежит печать иного мира, и любой ее земной союз обречен на столкновение с лесом, который будет стремиться забрать свою добычу. Само ощущение леса здесь крайне недоброжелательное. Оно довольно сильно напоминает видение Ларса фон Триера в «Антихристе». Природа выплескивается на экран в форме темных образов подсознания, и граница между сном и явью в этой чаще окончательно стирается (причём стирается она уже в самом начале, где героиня видит себя во сне в лесу, в подвенечном наряде). Гипнотика кадра, зловещий ветер в кронах деревьев, измененное восприятие времени — всё это очень похоже на те визуальные приемы, которые Триер в свое время взял у Тарковского и по-своему реинтерпретировал. Возникает вопрос: почему при такой плотности смыслов и потрясающей работе с формой у этого фильма такие низкие рейтинги на КиноПоиске и IMDb? Возможно, зритель просто не готов к этому кино, иначе трудно объяснить себе это.