На выходных умер Анатолий Кашпировский — один из самых феноменальных персонажей той странной позднесоветской-постсоветской реальности, в которой я выросла. Очередная суббота; стоишь в очереди в булочную на улице Фрунзе, в кармане талоны на сахар, в рюкзаке из гобеленовой обивки для кресел болтается плеер "Квазар", ноги немного мерзнут, но нескучно - хочешь, слушай Цоя, хочешь - читай объявления на столбах: «целительница Мария избавит от камней в почках, алкоголизма и сглаза», «диагностика кармы» и, конечно, Гербалайф. А вечером по телеку - Кашпировский! Нередко популярность разного рода эзо-практик в позднем СССР и в девяностые объясняют слишком просто: рухнул Советский Союз, люди потеряли ориентиры, полезли наружу суеверия и шарлатаны. Но все, конечно, гораздо интереснее. Антрополог Галина Линдквист, исследовавшая магию и healing в постсоветской России, предлагает вообще не спрашивать, почему люди вдруг «поверили в иррациональное». Гораздо продуктивнее спросить: какие социальные условия делают магию рациональной стратегией? Когда привычные институты разваливаются, а человеку всё равно нужно лечиться, принимать решения и что-то делать со своей жизнью, healing предлагает очень важную вещь — ощущение агентности. Кашпировский это ощущение возвращал особенно эффективно именно потому, что не был «бабкой» - то есть, фигурой из мира традиционного знахарства. Он был врачом, психотерапевтом, мужчиной в костюме, говорил о нервной системе, резервах организма и каких-то формах знания, до которых официальная медицина будто бы ещё не добралась. И это было важно именно для советского образованного городского человека. Такой человек уже усвоил, что за своим здоровьем надо следить, искать хорошего врача, обследоваться, принимать решения. Но возможность это делать была распределена крайне неравномерно. Исследования социологов и антропологов в постсоветском Петербурге (Нина Русинова, Джули Браун, Мишель Ривкин-Фиш) очень хорошо показывают, насколько медицинская агентность зависела не только от денег, но и от образования, связей и умения пользоваться системой: знать, кому позвонить, куда попасть, как найти хорошего специалиста. Можно было уже быть человеком с высшим образованием и сильным представлением о том, что «я должен сам заниматься своим здоровьем», но ещё не иметь накопленного семейного социального капитала — тех самых телефонов, знакомых врачей и навыка навигации. Именно здесь Кашпировский предлагал почти идеальное решение: агентность без инфраструктуры. Не нужен знакомый профессор. Не нужна регистратура. Не надо знать, кому дать коробку конфет и у кого попросить телефон. Надо просто включить телевизор. И поэтому мне кажется ошибкой видеть в популярности Кашпировского банальное возвращение архаики. Он был, наоборот, очень модерным персонажем — продуктом общества, которое уже научило человека считать себя автономным, ответственным за своё тело и свою жизнь, но не всегда давало ему реальные институциональные средства этой автономией воспользоваться. Магию такому человеку нужно было продать так, чтобы она не называлась магией. Поэтому Кашпировский не говорил: «верьте в чудо». Он как будто говорил: наука ещё не всё знает. А это уже совсем другая история. Неожиданно для себя самой я написала обо всем этом целое эссе — про социальное неравенство, советскую «культурность», блат и про то, почему массовый healing был не противоположностью модерности, а одним из её очень странных продуктов.