Разыгралось социологическое воображение

Не знаю как у вас, а у нас все отдохнули, загорели, искупались - и вернулись к социологическим супервизиям. Тема вчерашней сессии была «измена» — и мы довольно быстро обнаружили, что на совершенно простой вопрос «а что, собственно, считать изменой?» ответить не так легко. Если посмотреть журнал «Караван историй», то всё, конечно, кажется очевидным: измена — это секс с кем-то другим. Но как бы не так, на деле всё сложнее. Для одного человека секс с кем-то третьим будет безусловной изменой, а эмоциональная близость — нет. Для другого именно влюблённость окажется гораздо страшнее секса. Для третьего граница проходит по секстингу, фантазиям или флирту. А в консенсуально немоногамных отношениях секс с другими людьми вообще может быть предусмотрен договором — но измена и ревность от этого никуда не деваются. В одном из исследований, которые мы обсуждали, информант сформулировал это почти идеально: даже рыбалка может быть изменой, если ты занимаешься ею тайно, знаешь, что партнёр считает это нарушением ваших договорённостей, и врёшь о том, где находишься. А дело всё в том, что измена находится не в самом действии. Она возникает в отношении между тем или иным действием и системой нормативных обязательств, в котором оно произошло. Мы привыкли думать, что социальная норма — это прежде всего запрет: общество говорит нам, чего нельзя делать. Но норма делает гораздо больше: она снабжает нас инструкцией. Например, когда два человека говорят: «Мы пара», — им часто кажется, что они просто описали и свои чувства, и устройство своих отношений. На самом деле вместе со словом «пара» они получают огромный культурный пакет с настройками по умолчанию. Кто кому имеет право предъявлять претензии. На какую степень сексуальной эксклюзивности можно рассчитывать. Сколько времени полагается проводить вместе. Кому сообщают важные новости первым. Кто имеет право ревновать. Чьи потребности приоритетны. Какая близость с третьим человеком ещё считается дружбой, а какая уже угрожает отношениям. При этом значительную часть этого договора никто никогда не подписывал. Именно моногамные пары чаще могут вообще не обсуждать правила сексуальной эксклюзивности. Зачем обсуждать очевидное? В социологии для этого есть понятие мононормативности: это не просто распространённость моногамии, а культурное представление о том, что эксклюзивная романтическая пара является естественной, зрелой и самоочевидной формой близости. Не одним из возможных социальных договоров, а как будто самой природой любви. При этом, в мононормативной культуре очень хорошо прописаны роли двоих — но удивительно плохо прописана роль третьего. У нас есть понятные слова «муж», «жена», «партнёр», «супруг». А вот «любовник» и особенно «любовница» — уже не столько социальные статусы, сколько морально нагруженные ярлыки. Они сообщают нам, что человек находится не там, где положено, но почти ничего не говорят о содержании самой связи. Что один человек вправе ожидать от другого? Каковы здесь обязательства? Что означает эмоциональная близость? Может ли третья сторона рассчитывать на время, заботу, деньги, присутствие в кризисе, признание? Есть ли у неё вообще какое-то право на горе после разрыва? А если связь длится десять лет и занимает огромную часть жизни — это всё ещё просто «роман на стороне»? Таким образом, в мононормативной культуре третий человек может быть фактически очень глубоко встроен в отношения, но нормативно почти не существовать. И от этого сложно всем. Тому, кто находится одновременно в двух связях, приходится существовать между несовместимыми наборами обязательств. Тому, кому изменяют, часто непонятно, что именно произошло с его статусом и местом в отношениях - и это вызывает страшную боль. А у третьего человека может быть огромное количество чувств и фактической включённости — и почти никакого культурного языка, чтобы описать, кто он вообще здесь такой. У консенсуально немоногамных отношений культурного сценария по умолчанию гораздо меньше, поэтому его приходится создавать самим. Это вовсе не означает, что немоногамия свободнее, прогрессивнее или психологически здоровее моногамии. В ней прекрасно воспроизводятся власть, гендерное неравенство, ревность и контроль. Более того, свобода от старого правила «никакого секса на стороне» иногда оборачивается целым новым дисциплинарным режимом: всё проговаривай, ничего не скрывай, постоянно анализируй свои чувства, желания и границы. Но немоногамия очень хорошо позволяет увидеть то, что в моногамии часто остаётся невидимым: любые отношения существуют внутри нормативной системы. Здесь-то и начинается, по-моему, самое важное - и для социолога, и для психотерапевта, и для подружки с неотложной бутылкой апреля. Когда человек приходит и говорит: «Мне изменили», прежде чем интерпретировать случившееся, нужно восстановить тот социальный мир, в котором то или иное действие стало изменой. Что именно произошло? Какой договор существовал между этими людьми? Что было проговорено, а что считалось настолько очевидным, что проговаривать это никому не пришло в голову? Какую модель верности каждый принёс из своей семьи, поколения, религии, гендерного опыта, субкультуры? Где их личный договор совпадал с доминирующей социальной нормой, а где расходился с ней? И есть ещё один вопрос, который важен в равной степени и для терапевтов, и для социологов: а какую модель «нормальных отношений» принёс в работу с клиентом или информантом я сам? Потому что мы работаем находится не за пределами культуры. Мы тоже думаем, что знаем как выглядят любовь, верность, предательство, близость и commitment. Поэтому социологическая интервенция здесь начинается не с ответа на вопрос, какие отношения правильные. Она начинается с гораздо более интересного: какие отношения эти люди считают правильными — и кто научил их именно этому и почему они запрещают нам ковырять в носу?