кириенков

Должен здесь зафиксировать, наконец, пережитое на Сентиментальной ценности. Пролил столько слез, сколько, кажется, в кино не терял никогда. Не рыдал, конечно, а именно вдруг, почти с удивлением чувствовал , как по щеке катится новая слеза - новый счастливый спазм сетчатки. Это счастье равное утешению. Оно переживается, как ровный теплый свет, устремленный в бесконечность. Можно медленно с упоением блуждать по поверхности фильма, любуясь каждой сценой. Но я задержусь на одном общем плане этого фильма и одном его сверхобщем последствии, каким оно мне представляются. Сентиментальная ценность долго кажется трибьютом Бергману. Триер работает с самыми важными мотивами искусства Бергмана, включая почти обязательные для его героинь панические атаки в самой открытой форме. Он обращается много мягче с этой фактурой. Он не отстраняется от нее, как Бергман, а согревает ее. Как будто камера снаряжена еще и обогревающей лампой, не позволяющей героям каченеть от отчаяния, как это всегда случается в бергмановских фильмах. Но все равно в этом тепле неизбежно возникает вопрос - зачем нам этот Бергман с отопительным эффектом? Ведь Бергман пришел в этот мир и мы его приняли такими именно, потому что он избавляет нас от иллюзий. Только к концу фильма, когда становится понятно, что Триер не собирается бросать нас на руинах семьи, что эти руины снова станут стенами фамильного дома, пусть и воссозданного в декорации, ты понимаешь какой грандиозный трюк проделывает Триер с бергмановским мотивами и материалом. В финальной сцене Бергман синтезируется с Феллини, в широком смысле возникает великая ось европейской цивилизации - Север-Юг. Позвоночник, который ее держит. Триер буквально переснимает финальную сцену 8 1/2, где потерянный и отчаявшийся герой Мастрояни ставит в круг всех героев своей жизни и своего безнадежного фильма. Другое мое еще более общее соображение прямо вытекает из этого великого и во всех смыслах чудесного исхода «Сентиментальной ценности». Я совершенно уверовал, если не в счастливый конец, то, во всяком случае, счастливое развитие искусства кино. ИИ, вероломно и неотменимо прорвавшийся в нашу жизнь и, более всего, в изобразительную ее сторону в 25-м году, не просто не убивает кино, но упорядочивает и гармонизирует его существование. Чем чаще в связи с двищущимися картинками мы будем задаваться вопросом, какой материей созданы эти образы - сотворенной, живой или командами промт-инженеров, тем яснее, отчетливее будет требование человека к органическому искусству. ИИ не просто не отменяет, а буквально провозглашает человека, делает действительными и не отменимыми все трепещущие перед ним институции - фествиали, актеров, операторов, продюсеров, инвесторов. Легко представить, как через пять лет мы первым делом увидим на экране уведомление - «этот фильм снят без использования ИИ, актеров-роботов и компьютерной графики». Того типа маркировок, без которых мы не можем представить себе полки продуктовых магазинов.