Шхуна Ганжа

Одиссей меня впечатлил своей незамутненной феноменологией и презумпцией надежного рассказчика. Если мы привыкли к рассказчикам ненадежным и любим с этим играть и это обыгрывать, то Нолан очень точно указывает на то, что сей эпос с режиссерской точки зрения невозможно не рассматривать как нечто абсолютно достоверное, случившееся и состоявшееся. Но чтобы передать это случившееся, ему было важно удалить категорию воображаемого и вообще свободную игру воображения и фантазии, и это абсолютно верное решение, иначе никакой ценности в Одиссее не оказалось бы. Вот море, вот корабли, и здесь показывается это вот-море и вот-корабли. Это Циклоп, он огромный, - и здесь показывается огромная человекоподобная тварь. Вот великаны, они большие и страшные, а в кадре бегут большие-и-страшные великаны.Суммировать превосходящие человека начала, находящегося еще в доисторическом состоянии эпистемического минуса, можно в выражениях "мир населен чёрт знает кем", а императив этого мира звучит как "не надо никому переходить дорогу, - в особенности тем, кого крышуют сами боги". Собственно, ум Одиссея и состоит в его различении крышуемых и крышующих, а его храбрость исходит из знания того, что без крыши враги и соперники слабы и податливы. Отличная организация всех актерских сцен и ансамблей, в которых всё решается через действие: боишься? действуй! убегаешь? беги! стреляешь? стреляй! сражаешься? побеждай! убиваешь? ну давай! спасаешься? спасайся! нет не так, иначе умрешь! да, вот так спасайся! беги, стреляй, вонзай, спасайся!