Шхуна Ганжа

Лев Николаевич Софье Николаевне 15 июля Соня, отвечаю. Нет, всё по-прежнему, я не менялся и не изменялся - изменилась ты, Соня, а не я. Помнишь, как в моем "Ивановом убежище" Иван говорит "не меняется только тот, кто бежит этой жизни, а кто остается на месте, тому нет покоя и он испытывает адовы муки в своей неизменности, незаметно меняясь". Так вот здесь, под солнцем Италии я сразу же, в первые минуты пребывания под италийским солнцем возненавидел всю эту нашу осторожную жизнь, все наши шепоты и звуки, слитые переписки, ревнивые подглядывания, стеснительность и следования за хорошим вкусом - всю это провинциальную привычку бегать за лучшим, самым-самым, интересным, неповторимым и подлинным. К черту подлинное, осторожное и возвышенное. Какое дело мне до дум прекрасных страдающих дам и романтических банкиров и землевладельцев. Хочу говорить на японском здесь - и говорю, хочу на немецком - пожалуйста. Да, я шепеляв, неуклюж и неотесан, а вы все там дошли до верха совершенства. Но здесь есть жизнь, природа, свет и блики, а там у вас только проклятые ромашки, туманы и августовские тени. Закончатся ваши тени, уйдет август и опять - шепоты, эхо, переглядывания и властные испарения войны всех против всех. Я человек, Соня, а не писатель, пишите там без меня и живите сами. Останусь здесь, приезжайте. Но ведь не приедете, замучаете только расспросами, а не приедете. Так и оставайтесь. Что скажешь на это? Молчишь. Лев