Шхуна Ганжа

там где люди хорошо говорят, интересно и по-своему мыслят, писательство невозможно и писатели не нужны. Заводится в таком месте несколько дарований, способных присочинять и примысливать свое, делая это на основе готовых в таких местах формул, - местным забава, а остальным экзотика - но потом эти дарования либо с места не сдвинешь, либо едут они покорять мир, а уж пишут они или не пишут, оставаясь памятниками самим себе, никого, можно сказать, не волнует мне, конечно, хотелось расколдовать эти речи и повороты мысли, и я уселась в засаду. Это только так называется - "засада", а на самом деле мне понравилось снимать просветы берез и кустов, для чего я села на бордюр. И тут, конечно же. из-за угла выплывает старушенция. Сама скрипит, охает и говорит, что спина-ноги к нее отваливаются от старости, и что скорей-бы к четвертому подъезду, а то умаялась. И тут она своим наметанным глагом видит меня и говорит : не плачь, девица, не плачь красная, люди плачуть от лишней памяти, которая реальней (да, она так и сказала) текущей жизни. И стала рассказывать о прустовском устройстве своей памяти, и охать, и опять наметывать глаз, и хвастаться, и самоуничижаться. Пытаясь точно охарактеризовать являющиеся ей мгновения прошлого, старушенция демонстрировала механизм инвазии мнемонического и даже заметила, что мир в такие моменты переполняется правильной, юной, насыщенной жизнью, когда нет ни времени , ни пространства, что происходит это ночью - и во сне, и в союзе с бессонницей как видение. - Мне сказала она, моргнув двумя пятнистыми ореховыми глазами на круглом лице, - всё это удивительно, как будто видения прошлого важнее того, что сейчас. Потом она опять согнулась и пошла дальше, свернув за угол к четвертому подъезду