Шхуна Ганжа

второй раз в жизни посетила "Царскую невесту" - первый раз в Туле на гастролях Пермского театра в 1987 году, а второй не на гастролях Пермского театра, а в нём самом. Спектакль резко улучшился! Да и что там могли изображать в перестройку, уму непостижимо, - а сейчас это просто шедевр. Ужас осовременивания, как это делает Стасик, и такой же ужас реставрации, как это делает Мариинка, обойдены здесь стороной, поскольку все происходит в рамках постсекулярного поворота и в наши дни. Но наши дни, как вы понимаете, слишком сложно устроены, и режиссеру удалось схватить эту сложность. Опричники у него - это просто госсуслужащие или какие-то работники серьезного бюро, люди на работе. Чем они занимаются, непонятно, но с работой справляются отлично, раз у них остается время на личную жизнь. Любаша, как я понимаю, это креативный менеджер, поэтому для нее естественно ходить с длинной косой и в кокошнике поверх недешевой деловой одежды. Очень достоверно, что она не пользуется косметикой, зато в случае личной драмы напивается в стельку. Марфа получается как бы разбитная, но чистая душой милфа, а Грязной как бы подтянутый, но все же капельку скуф. Костюмная, сценографическая и грим-часть решена так виртуозно, что моя челюсть не закрывалась. Вся этно-индустрия с ободками, кокошниками, валяными френчами, фатиновыми пачками, павловопосадскими платками поверх деловых пиджаков и всем неорусским дизайном используется как система тройных знаков с двойным дном. Много сумасшедших незаметных подробностей с использованием сейфа, подарочных наборов винных принадлежностей, одноразовых салфеток и папок с документами. Повадки высшего и среднего среднего класса переданы с поражающими подробностями - от манеры медитировать от скуки над бытовыми вещами, взлядываясь в их текстуры, до способов телесного взаимодействия с истеричными коллегами. Бритые черепа, косы, кокошники, шали, корсеты под двубортными тренчами, ухоженная лицевая растительность и кожа - всё это выдает цельную социально-политическую позицию театрального цеха по отношению к своим персонажам. На увертюре и проигрышах на заднике расцветают видеоинсталляции в виде новгородских фресок и икон, вспыхивая и распускаясь, как в "Андрее Рублёве" Тарковского, - но не просто так, а в форме дизайнерской проектной разметки, меняя свой масштаб и центрирование, как бы примериваясь и делая рутинную работу бесконечной реставрации осыпающегося прошлого в форме фресок и красочного слоя. И конечно, ужасно жалко милфу Марфу и скуфа Грязного. Страдают они и гибнут настолько взаправду, что я подумала, что лучше буду считать их олицетворением карьерных позиций, иначе странно это всё. Тогда становится понятно, почему у них ничего не получилось и при чем тут Иван Грозный - хотя нет, так тоже не очень-то понятно