Шхуна Ганжа

голубь рядом с метро Спортивная отдалился от своих насупленных и беспечных товарищей и решил умирать. Жизнь его была прожита, и он в ней ничего не запомнил, потому что голубям вредно запоминать свою жизнь. В результате он спокойно принимал свою смерть, ему не о чем было сейчас жалеть, а больше ничего ему не вспоминалось - даже пролеты на Лужниками и Москвой-рекой, пятна рассыпаемой крупы, которая склевывалась сама собой, кусок батона, брошенный в лужу и разлетающийся брызгами выхваченного из этой лужи голубиным клювом. Он натянул пленку безресничных век на блестящие чайного цвета глаза и шея его склонилась вниз. Разные виды птиц умирают по-разному. Стрижи и ласточки, например, до последнего момента не верят в смерть и пережидают ее, пока не умрут, а до этого бьются крыльями и пытаются взлететь. Воробьи, полагаю, бессмерты, поскольку умерших воробьев никто не видел. Синицы иногда замерзают до смерти, и это быстрая, не раздумывающая смерть. Вороны и галки, прежде чем умереть, падают в обморок - до того они трусливы, хитры и осторожны. И только голуби до последнего взирают на белый свет или засыпают, зная, что уже могут и не проснуться. Моя же шея не склонилась, поскольку я как раз возвращалась от массажиста, который ее поставил на законное шейное место. Я присела к голубю, который выбрал фоном для своей окончательной гибели полупрозрачную пластиковую желтую панель и два кустика грязных одуванчиков. Солнце просвечивало сквозь желтый цвет и делало умирающего голубя светящимся горбатым силуэтом. Голубь открыл свой чайный боковой глаз и посмотрел им на меня. Заметив в моих глазах тоску, он догадался, что дело с ним плохо, но решил, что думать об этом вредно и снова закрыл глаза, чтобы не забыть умереть