Шхуна Ганжа

засилье итальянского и французского кинематографа на наших оскудевших экранах заставляет задумываться о вещах случайных, но необходимых, в противовес неслучайным, но не-необходимым вещей предыдущей эры засилья американского кино. Итальянское кино во всех своих формах несет совершенно иную идею чуда и спасения, чем пропитанное соками нью-эйджа американское, - возьмем хотя бы новый "Неаполь-Нью-Йорк" по старому феллинниевскому сценарию. Спасение здесь приходит не просто в момент поражения, а глубокого смирения со своим поражением, т.е. к тем, кто не желает победы и у кого больше никогда не появится сил ее желать. Американское и российское кино никогда не избавится от эзотерического соблазна: машина желания приводит здесь героев к экстазу его получения, - стоит только захотеть, как чудо свершится. Кроме того, чтобы избавиться от ресентимента растоптанных мигрантских итальянских жизней, авторы "Неаполя-Нью-Йорка" разрешают своим героям врать, мстить, копить злость и чувство правоты, а когда их обижают - воровать, выкручиваться, убегать, грубить и кусаться единство в заброшенности обстоятельствами с прозреванием истины передается в сцене опознания маленькой Селестиной, измученной дорогой и ужасами жизни, мадонны Помпейской в статуе Свободы. Маленькая Селестина, подплывая на корабле к Статуе Свободы, не зная ее назначения и имени, узнает в ней Деву Марию. Умоляюще трогательно складывая ручки, она просит Мадонну Помпейскую в лице Статуи Свободы пожалеть ее, и статуя Свободы откликается, хоть и не сразу не так ли и мы, - сказала я, окинув взглядом кинопублику в центре Москвы, - неуклюже взывая о ненужном к совершенно не тем и не к тому, кому следует, получим нужное и именно от тех, кто этим нужным не владеет