Шхуна Ганжа

(мои тезисы с Векторов-2026) Мир советского девичества, распадающийся в соответствии с крупными политическими поворотами и историческими событиями внутри советского общества на довоенный и послевоенный, сталинский и послесталинский, до-оттепельный и после-оттепельный, брежневский и предперестроечный и т.д., имел свои структурные и скрепляющие элементы, часть из которых не показывает нам прямой связи с социальными изменениями, а сохраняет себя в форме квази-травматического отыгрывания в девическом мире накопившихся невидимых или не обнаруживаемых на поверхностном уровне общественных поломок. Одним из таких элементов был хорошо отработанный механизм коллективного женского сплочения, представленный в репрезентированных практиках поддержания женской коллективности и дружбы в массовом искусстве, литературе и журналистском очеркизме, которые на уровне этикета и повседневной коммуникации выражал себя в обращении и самоименовании взрослых женщин друг к другу “девочки” (а также обращением “мальчики”, но только со стороны взрослых женщин по отношению к взрослым мужчинам). Не вдаваясь в лингвистические и психологические причины такого именования, можно попытаться исследовать эти практики в качестве циркулирующего тайного кода женских сообществ, за которым стоит особое понимание времени девичества и которые делают ставку на взрослеющее состояние, определяемое хрупкостью, изменчивостью и неопределенностью, точкой формирования собственного эмпауэрмента. Контексты, в которых формируется этот эмпаурмент, как правило, окрашен в иронические, а иногда демонические тона, и является способом указания на пробелы и ассиметрии политического. Обращение советских взрослых женщин-ровесниц друг к другу “девочки”, а в пожилом возрасте вариативно еще и “девушки”, своей заостренно-иронической модальностью позволяет одновременно включать в перформативно-разоблачающее действие несколько серьезных проблем, не решаемых сиюминутным образом и имеющих собственный идеологический и травматический контекст. Вероятно, формировался этот иронический протокол в условиях загубленной или отданной на героический подвиг молодости, создавая “эксцессивный тип идентичности” - девочки-подростка или девушки, которой уже никогда не суждено вырасти или повзрослеть вследствие того, что взросление происходит принудительно-мобилизационным способом. Если у Алана Бадью женский субъект Модерна - взрослый по одному своему определению (капитализм обнуляет своей товарной формой все стадии, не оставляя время на мечтательность и ошибки), то женский субъект советской модернизации не имеет возраста, “изнашиваясь” в соответствии с возрастом, но без возрастных привилегий. Бадьюанская “имманентная женственность”, не оставляющая место невинности и придающая взрослость всем периодам взросления девочки, в условиях репрезентации ее внутри советских культурных политик, не стесняясь выставляет этот момент напоказ, не видя в нем ничего саморазоблачительного. Между тем, такая эксцессивная и агрессивно-ироничная идентичность вечной “девочки-подростка” очевидным образом проводила и свою обратную работу: место сообщества “с рождения взрослых девочек” оказывается занято подобием бадьюанской “мальчишеской ватаги” - сообщества не взрослеющих мужских субъектов Модерна. Репрезентации подобного типа эксцессивно-иронических девических идентичностей не просто поощрялись оттепельными и послеоттепельными культурными политиками, но и связывали медиумы кино, телевидения и радио с интимизированным характером представленных взрослых голосов. Обращение “девочки”, как правило, указывало на объединяющую в прошлом тайну, приостановившую дальнейшее социальное движение. Эта приостановка, связанная с утратой, непосильными тяготами и непереносимыми переживаниями должна была каждый раз указывать на время воображаемого беззаботного становления. “Девочки” в качестве эксцессивной идентичности каждый раз возникали там, где присутствовала горечь самой жизни: у переживших вместе войну подруг, у обитательниц женских общежитий, из-за демографических и гендерных асимметрий потерявших шансы дождаться “своего счастья”, у