Шхуна Ганжа

когда я вижу в метро воображаемого иноземного человека - с большими черными или светлыми глазами и бровями, в ботинках или туфлях с загнутыми носами, кожаной куртке или хиджабе, то мне немедленно начинает хотеться переселиться в иные места и страны, начинает ныть под ложечкой, внутренний голос шепчет "не бойся, везде человеку лучше". Я начинаю думать, что как только я приеду, то со мной произойдет именно то, что происходит по приезду в другие страны: меня немедленно запомнят и начнуть замечать мой уход и приход из дома, начнут сторожить, подсказывать мелочи, заботиться о всякой ерунде, подстерегать, любопытствовать или оставлять в покое. Если быстро покинуть такое место, то люди, так обо мне ничего и не узнавшие, начинают интересоваться, куда я пропала, ведь только недавно я была. Здесь у нас все совсем не так, - если кто-то пропал, то как будто так и надо или никуда он не пропадал, а исчез, а исчезать никому не воспрещается. Получается, что каждый может исчезнуть, и в этом как будто нет ничего особенного. Иногда я специально выясняю, кто куда и зачем исчез, а когда сообщаю это окружающим, то они пожимают плечами и говорят что-то вроде "ну надо же, а мы не заметили", или "а разве этот человек исчезал?". Мысль, что где-то есть места, где твое исчезновение может удивить или опечалить - просто так, ни ради ни чего, а из простой фиксации присутствия и отсутствия человеческой единицы, вызывает необычайную радость, как будто социальное себя показывает в самом доступном и нормальном виде. Конечно же, всё это ложные выводы из ложной ситуации, издержки урбанизации после предшествующей коммунизации, но есть ведь, получается, и такое, к чему я не могу привыкнуть, хотя с иным почти никогда не встречалась