Шхуна Ганжа

выйдешь, бывало, из церковной лавки с утра, полистав там от скуки Шмелева, посмотришь на монастырских охранников - на их простые лепные казачьи лица, на фуражки, штаны с красными лампасами, на гимнастерки и рации, да и захочешь всё это описать. Как, скажем, падают желтые утренние лучи на их фигуры, и про то как эти лучи делают тени на лицах, засвечивая им часть профиля, оттого заставляя их закрывать один глаз, т.е. щуриться, глядя на всё это солнце и утреннее спокойствие, а потом останавливаешь себя - нет, нельзя сейчас живых людей описывать, тем более на службе и незнакомых, и позавидуешь Ивану Шмелеву, который так ловко мог запечатлевать божий мир в момент Крестного хода и всяких стояний. На работе тоже ведь у нас такие охранники, что диву даешься! Заприметили меня в свои наблюдательные камеры и теперь, видя меня, смешат и удивляются, что я их всех узнаю. Да как тут не узнать, если один из них, самый бравый и веселый, однажды студентке моей Маше, идущей на семинар без должной подготовки, в двух словах изложил всю концепцию симфонического творчества Бетховена. - Что грустите, - спрашивают меня веселые охранники. - Так у нас все здесь серьезные, все до одного - вы, разве, не заметили? - говорю я. - Заметили, - говорят они. - А не грустите здесь только вы! - Да, - говорят они, почему-то только мы.- А почему? - спрашиваю я.- Не знаем, - говорят охранники. - Вот и я не знаю, - соврала я, и мне немедленно поверили