Шхуна Ганжа

сидящий в метро напротив меня человек в тирольской шляпе, высоких перепачканных серой московской грязью рыбацких зимних сапогах, камуфляжном пальто и бутылкой водки с широким горлышком, придерживающий ее во внутреннем кармане особым иконографическим жестом как младенца, ведет неспешную беседу с воображаемым собеседником, на месте которого оказываются разные пассажиры мужского пола, не почувствовавшие, что за место им освободилось. У господина в тирольской шляпе сломанная очень давно переносица, не доставляющая ему теперь никаких неудобств, абрикосовая кожа, косвенно указывающая на высокий уровень гемоглобина вследствие порочно-алкоголического образа жизни, и слишком прозрачные голубые глаза, косвенно указывающие на будущий или настоящий цирроз печени. С выражением, отшлифованным в многочисленных улично-майевтических практиках, господин в шляпе произносит свой коронный, видимо, монолог, вызывающий быстрый аффект у окружающих об убийстве этим господином живого человека в рукопашной схватке с особой остановкой на теме перехода живого состояния его оппонента в мертвое и некоторыми физиологическими подробностями шокирующего свойства. Получив законную реакцию очередного собеседника в виде невозмутимого недоверия в смеси с опасением, что такое и впрямь могло произойти, господин в шляпе совершает карамазовский поворот в своей речи, и просветлев, рассказывает о проживающей в собственном особняке в Софрино единственной дочери, которую геополитический поворот склонил к увлечению китайскими продуктами, что является предметом его озабоченности и подлинного негодования. Места вокруг господина в шляпе пустеют и он устремляет свой прозрачный взор убийцы на меня. Чувство озабоченности немедленно пропадает с его лица и он с виртуозностью великого драматического артиста произносит "лапонька! лапушечка! лапотушечка! да что же это такое! это...это...такая красота, которую я не встречал никогда, клянусь. Лапушенька, лапочка, лапопушка!!" Говорит он это медленно, но в точнейшем ритме, чередуя взгляд и слова, все однокоренного происхождения, как бы не скатываясь в экстенсивность, а обнаруживая все превосходные характеристики в одной основе. Предметом его восторга является мой гештальт, сложившейся из лохматой шубы и длинной фатиновой нежно-розовой юбки-пачки, отрезанной накануне от купленного к детскому утреннику домниного платья. Глядя в глаза лихого человека, я немедленно воскресила сцену отрезания мной накануне пайеточного сверкающего лифа этого платья. Пришитые вручную пайетки и перья при отрезании стали сыпаться как дождь, они хрустели под ножницами и не понимали, как с ними так можно было поступить. Мне становилось нехорошо, но отступать было поздно. - Мне надо в Подольск, - вдруг тихо и грустно сказал лихой человек, - этот поезд идет в Подольск? - Нет, не идет, - так же грустно и тихо сказала я и вышла на Курской