Шхуна Ганжа

доев последних червячков растворимой лапши, которую я ей аттестовала как самую настоящую постперестроечную, она опрокинула в себя последннюю, уже почти остывшую каплю бульона с крошками недорастворившихся специй и звякнула ее металлическим дном о деревянную поверхность шатающегося икеевского стола. Лапша и впрямь не была похожа на ее имитации - роллтон и доширак, хотя до этого и роллтон, и доширак казались ей вершиной растворимого искусства еды. Я ловко вскрыла тоненькую прочную упаковку - намного тоньше нынешних, и извлекла из нее два пакетика: с жиром и со специями. Это были самые невзрачные пакетики, но я быстро я узнала по грязно-белому цвету тот самый жир. Тот самый жир после того самого выдавливания начал таять на еще сухой, никак не пропитывающейся кипятком бурой лапшичной проволоке, а специи оказались тем самым порошком с куриным запахом, совсем не похожим на куриный, но которому слово "куриный" подходит больше всего. Через 10 минут всё было готово-проволочные завитки блестели влагой, в которой можно было разглядеть три оранжевых точки некой протоморковной субстанции и два квадатика в 1 мм когда-то зеленого и сушеного лука. Эт восхитительная выверенная пропорция инородных включений может свести с ума любого, и нет ничего вкуснее этих знаков моркови и лука. Но лапша оказалась съедена, от нее осталось только приятное чувство тяжести и напитывания чем-то неуловимо-простым, но при этом добрым, нежным и печальным