Шхуна Ганжа

на Мясницкой вчера разворачивалось давно не виданное зрелище: она была запружена людьми, пытающимися в привычном энергичном режиме передвигаться по тротуарам, но тротуары состояли из слоев и гор свежайшего снега, усиленного другим снегом, сдвинутым с проезжей части. У несчастного вечно занавешенного тряпками почтамта образовалась многометровая гора, которую атаковали темные крикливые фигурки детей, некоторым из которых удавалось добираться ненадолго до самой ее вершины, сверху всё это посыпалось новым небесным снегом, тут же образовались крепкие пары сцепившихся локтями подруг, в неспешном темпе обменивающихся жаркими сплетнями и страданиями семейной и рабочей жизни, торопящиеся торопились очень смешно, преодолевая снежные препятствия разного калибра, протаптывались тропинки, ощупывались подошвами массивной обуви снежные возвышения. Звуки Мясницкой перестали быстро улетать и притормаживались, оттого было слышны слова и фразы, которые не должны долетать до чужих ушей. А с самых вершин крыш отважные ленивые бригады сбрасывали снежную тяжесть; этот звук приземляющейся гигантской массы показывал в точности масштабы пространства, которое показывало себя внушительным, а не эфемерным, как в прежние годы. Застряв у Библио-Глобуса, я вспомнила забытый эпизод, когда по каким-то ковидным или охранительным правилам перемещаться по улице было недозволено, а в магазине находится дозволено, поскольку внутри него пролегала невидимая граница. Мы стояли с маленькой Домной у окошка на втором этаже, смотрели на патруль и не верили, что есть улица, по которой ходить нельзя и надо что-то придумывать, чтобы прошмыгнуть в метро. Поразмышляв так минут тридцать, мы в первый раз загрустили и посерьезнели, почувствовав какую-то мрачную предписывающую тайну и по дороге приводя все возможные микроурбанистические аргументы к тому, что такого быть не может, поскольку противоречит абсолютно всему