Шхуна Ганжа

поскольку какой-то кинокомитет, министерство или управление снабжает нас тут уже несколько лет в кинопрокате регулярными зарубежными шедеврами, к которым мы тут стали уже даже привыкать, я готова утверждать, что современный киношедевр - это такой особенный жанр не только со своими правилами, но чуть ли не со своей техникой. Шедевры однообразны, в центре шедевра всегда судьба семьи или ребенка/старика, дома/места/его отсутствия, памяти и ее законов, травмы - одновременно исторической и обязательно личной, много звуков без означаюших, виртуозной работы художника и оператора, световых и цветовых отсылок к мировой живописи, минимум музыки, много ручной работы в в отношении вещного мира, работа с темпоральностями, мало текста, есть закадровый голос, уйма выразительного молчания и оглушающей тишины, отсутствует авторская мораль, всё пронизано холодной наблюдательностью и свидетельством. Глаз камеры - глаз свидетеля, ухо режиссера - регистратор звуков воспоминаний или неслышимого. В такой несменяемой комбинации вся эта машина по производству шедевров превращается в машину трюизмов и пошлости по наведению просветления и исторического катарсиса. Поэтому по-настоящему интересной была бы книга о классовой природе современного европейского шедевра. Главный вопрос заключался бы в следующем, как это так получается, что фильмы, произведенные в странах капиталистического лагеря, так близки и понятны в странах нашего большевистски-социалистического? Отчего и наша память устроена как их? И не являемся ли мы все просто средним классом, - проще говоря, рантье и буржуазией, которая оправдывает свое существование механизмами травмы и вытесненной памяти, будучи растворенными в производстве и воспроизводстве субъектами, держащимися источников своего не слишком активного дохода?