Шхуна Ганжа

Лев Николаевич - Софье Николаевне 23.12.2025 Софья Николаевна, дорогой мой друг! Вот я и здесь, я дома, и полагаю, что больше писать тебе не буду, потому что всегда теперь здесь и никуда ближайшие 50 лет выезжать не намерен. Будем мы с тобой, Софья Николаевна, теперь вечно жить вместе, как ты этого и хотела. Из Франции захватил только головку плесневого сыра для закваски, положу на дно авксеньевой бочки и будем туда сливать все молоко от стада наших коз, - увидишь, что получится. Заживём. Историй я насобирал на весь остаток жизни, теперь эти истории буду только записывать. Ты будешь по мне скучать, плакать, метаться, будто я не с тобой, - таков женский род и я всё это наперед знаю про тебя и про нас. Хорошо жить, ежели знаешь все наперед, про всех и про всё. Выкопаем прежде всего ров вокруг усадьбы - глубокий, сырой, непролазный, - и зальем внутрь него воду, чтобы никого из чужих в гости не звать. Раньше бы я этому только бы дивился, а сейчас поверил, что вокруг одни враги и нечего им попустительствовать. Читать будем тоже только свое, пользоваться только своим алфавитом и главное, Соня, только своими мыслями. Прав был наш покойный царь - никому мы не нужны на этом свете и никто нам не нужен. А если что и требуется, можно доставкой или курьером завезти. Да не хочу я об этом думать, вон сколько дел предстоит. Видел по дороге одуванчик, - вернее, одну его лысую головку. Сумерки, туман, лошадям надо передохнуть, я спускаю ногу с телеги - а вот он, голубчик. Так мне радостно стало. Представь: в Европе ничегошеньки, ни одной травинки, - только камни, камни, постройки, стены... Взял я одуванчиковую голову и везу тебе. Стебель его мне все руки перепачкал, теперь они в пятнах. Вянут одуванчики презабавно: головка на тонкой шейке как бы худеет, стебелек слипается, и повисает он безжизненной тряпицей. Ни жив, ни мертв, как говорится. Смахну я его, пожалуй, с сиденья, надоел он мне. Всё, отдаю письмо почтальону, кутаюсь и засыпаю, через неделю-другую буду уже с тобой. Твой ЛН