Шхуна Ганжа

тулуз-лотрековских героев в тулуз-лотрековском освещении хочется рисовать, но рисовать я не умею, поэтому скажу вам, что постбальзаковская женщина, поразившая меня своими тулуз-лотрековскими очертаниями и лицом, будет мной здесь описана со всеми подробностями прямо здесь. Да и что значит будет? Вот я уже почти ее описываю: это женщина, ожидающая, по всей видимости, своего внука или чужого отпрыска во дворце творчества, заполненного телами нашедших смысл в неустанной заботе и плотном попечении родителей, сидела на списанном вишневом офисном директорском колекоровом дырявом кресле в зимнем саду с прозрачными стеклами вместо стен, за которыми располагалась привычная мглистая безветренная октябрьская тьма. Это кресло полностью исчерпывало очертания ее тела, одетое в холодно-бирюзовую приталенную куртку, черную клиновидную юбку с блестящими вставками и шейный платок алого цвета с изображением золотых львов. Черные колготы на ее полных отекших лодыжках тоже посверкивали, как гимнастическое трико, и заканчивались ладными черными сапожками на каблучке с фантазийной вставкой в виде шипов. От привычной полноты сапожки были расставлены не близко и не широко, а как у маленького ребенка, который еще не до конца уверен, что его ноги относятся к его телу и таким образом некоторым образом от этого тела отчуждены. Лицо ее было полно следов пережитых страданий и безобразных сцен, к которым она выработала особое равнодушие и терпимость, примирившись со своей совестью целой цепочкой красивых поступков и непримиримых позиций. Тонкие послушные розово-бурые волосы были собраны в особую конструкцию специальными шпильками и заколками, и по искусности этой конструкции можно было сказать, что придумана и отточена эта конструкция была довольно давно, в 1980-е годы. Пушистые прозрачные брови были обведены длинной изогнутой черной карандашной линией, контрастирующей с неровным красноватым лицом, а ресницы накрашены не были, - получается, что больные подслеповатые глаза уже не давали возможности их подкрашивать, поэтому брови от этого казались еще изогнутей и удивленней. Губы ее тонки, поджаты и превращены в кривую гогеновскую линию. Постбальзаковская нарядная женщина что-то смотрела или слушала и поэтому была полна невидимой неги, которая просветляла ее негнущиеся лодыжки, полные лапообразные мягкие кисти рук, державшие телефон и уверенное в своей правоте усталое одновременно грозное и доброе лицо. Больше о постбальзаковской женщине мне сказать нечего, но многое можно сказать об окружающих ее других телах, которые можно описать как перемещаемые из одного помещения в другое и для этого помещаемые в разнообразную одежду мягких фактур и округлых силуэтов. Об этом квартирно-офисном режиме существования свидетельствует их некоторая скрюченность или расплывчатость, которая не мешает, а даже помогает распростирать крыла над своими малышами, малышками и выросшими до приличных размеров детьми