19 июля 1893 года в селе Багдади (Грузия) родился Владимир Маяковский. Для советских людей Маяковский был «лучшим, талантливейшим поэтом» их «советской эпохи»: так учили в школе. Даже когда автор этих слов (а это Сталин) стал не в чести, слова помнились, а учили тому же. Ключевыми словами были «советская эпоха», а самым необязательным — «поэт», то есть человек, мыслящий и живущий так, как требует от него поэзия. В миф о Маяковском не вписывалось многое из происходившего в реальности, в том числе женщины. В идеале — вообще никакие: он же «бронзовый». «Для себя не важно и то, что бронзовый», — писал он когда‑то, а для мифа — важно. Реальный Маяковский не был ни с кем обвенчан или расписан. К сожалению для советских мифотворцев, он слишком много написал про любовь и клялся в вечной любви своей единственной. Даже в агитационной поэме «Хорошо!» упоминаются «глаза-небеса, любимой моей глаза». Там же она названа и по имени, и долгое время все знали, кто такая Лиля Брик. Но это сейчас она стала героиней собственного неистребимого мифа, не менее известного, чем миф о Маяковском (для многих и более). Тогда же ее из мифа вымарывали. За публикацию любовных писем Маяковского к Лиле чуть не закрыли серию «Литературное наследство». Некоторых в качестве главной любви кумира устраивала Татьяна Яковлева — даром что эмигрантка. Для Лили Брик это была катастрофа, но это отдельная история. Остальные, даже Вероника Витольдовна Полонская, которую Маяковский упомянул в предсмертной записке и которая видела его смерть, вовсе выпали из сознания советского читателя. В Мексике — еще куда бы ни шло. В США, главном идеологическом противнике СССР, было бы совсем нехорошо. Но именно в этих самых США жили две женщины, мать и дочь, которые знали правду и то, что она несовместима с мифом. Они могли только предполагать, на что могут пойти коммунисты ради его поддержания. Дочь выросла и стала солидной женщиной, профессором социологии, автором собственной научной (а скорее в некотором роде философской) теории. При рождении ее назвали Хелен, сокращенно Элли (мать тоже была Элли, но не Хелен, а Элизабет.) Еще у Элли-младшей было второе имя — Патриция. После того как шестая часть суши объявила себя новым миром, ее граница стала подобием рубежа между миром реальным и миром загробным. Пока еще этот рубеж оставался полупрозрачным, но осознавался явственно. Реальным миром каждый полагал тот, где находился сам. Для Элли на том свете оказалась Россия. Для Маяковского подобной хождению в царство мертвых была поездка за океан. Но попасть туда и было его заветной мечтой. Всякий русский мальчишка конца XIX и начала XX века бредил Америкой — страной ковбоев, индейцев и диких мустангов. Как только граница России с Европой стала проницаема, Маяковский начал стремиться в ту загадочную страну. Она его долго не пускала. Но он не отступал и одолел неодолимую завесу. Преодолеть ее без помощников, которые всегда являются герою «волшебной сказки», невозможно, и такие помощники нашлись. Мы не знаем, чего конкретно советская власть хотела от вояжа Маяковского, кроме привезенных оттуда стихов. Но что путешествие властью было одобрено и поддержано — несомненно. Следовало укрепить дух малочисленного русскоязычного (главным образом еврейского) пролетариата Соединенных Штатов, но так, чтобы в Штатах это не слишком заметили. В страну-легенду, страну-миф поэт отправился с чемоданом своих книг, лефовских изданий и плакатов. Позже в своем стихотворении «Мексика» он написал: «Идешь. Наступаешь на ноги. В руках превращается ранец в лассо, а клячи пролеток — мустанги. Взаправду игрушечный рос магазин, ревел пароходный гудок. Сейчас же сбегу в страну мокасин — лишь сбондю рубль и бульдог…». 📷: Владимир Маяковский в Мексике. 1925