155 лет назад в пригороде Парижа родился Марсель Пруст. Пруст, без преувеличения, был великим французским романистом и одним из символов европейского модернизма. Для одних читателей он стал синонимом литературы как таковой, для других — воплощением всех пороков избыточного письма. Публикую несколько мыслей о творчестве Пруста его коллег по литературному цеху. Вирджиния Вулф: Особенность Пруста в том, что он сочетает в себе предельную чувствительность с предельной сложностью. Он выискивает все оттенки бабочки до самого мелкого узора на крыльях. Он крепок, как орех, и мимолетен, как порхание бабочки. Владимир Набоков: Пруст — призма. Его или ее единственная задача — преломлять и, преломляя, воссоздавать мир, какой видишь, обернувшись назад. И сам мир, и его обитатели не имеют ни социального, ни исторического значения. Андре Жид: Я не думаю, что преувеличиваю значение Марселя Пруста; я не думаю, что его можно преувеличить. Мне кажется, давно уже ни один писатель нас не обогащал в такой мере, как Пруст. Борис Пастернак: Пруст года три назад был для меня совершенным открытьем. Боюсь читать (так близко!) и захлопнул на пятой странице. Франсуа Мориак: Восхищаться мыслью Пруста и порицать его стиль абсурдно. Никому в мире так не повиновалось слово. Никто в мире так не владел голосом. И голос, и слово точно следовали движению его мысли. Илья Эренбург: Бабель говорил мне о романах Пруста: большой писатель. А скучно… Может быть, ему самому было скучно все это описывать? Андре Моруа: Перечитав еще раз произведение Пруста, испытываешь изумление при мысли о том, что некоторые критики обвиняли его в отсутствии плана. Но это совсем не так: весь этот огромный роман построен как симфония. Жан Кокто: У Пруста <...> поэзия не там, где ее ищут. Кусты шиповника и соборы — это лишь декорация. Поэзия же его — бесконечная череда карточных фокусов, стремительная игра отражений. Марина Цветаева: Сейчас читаю Пруста, с первой книги, (Svann), читаю легко, как себя, и все думаю: у него всё есть, чего у него нет?? Альбер Камю: Истинное величие Пруста в том, что он описал не утраченное, а обретенное время, собирающее воедино раздробленный мир и облекающее его новым смыслом на самой грани распада.