115 лет назад Париже состоялась премьера балета Игоря Стравинского «Петрушка», расколовшая зрителей на два непримиримых лагеря. Изначально Стравинский не собирался создавать балет. Он задумывал произведение для фортепиано с оркестром. Однако новая музыка была настолько выразительной, что вечно ищущий, чем удивить парижан, Сергей Дягилев, услышав ее, не смог упустить такой шанс: «Да ведь это же балет! Ведь это Петрушка!». Так возникла идея представления, которому предстояло сильно изменить взгляды современников на балет. Хореографию придумал новатор Михаил Фокин. В роли Петрушки он видел только Вацлава Нижинского. Смекалистого народного любимца он превратил в жалкую, трагическую фигуру, в «маленького человека», сошедшего со страниц большой литературы Гоголя, Достоевского и Блока. Беспомощное тельце тряпичной куклы то и дело теряло равновесие, на шарнирах болтались кое–как пришитые ножки и ручки. Петрушка не прыгал, а подпрыгивал, он не танцевал, а издавал пластические возгласы в унисон с музыкой. Роль Петрушки для Нижинского стала пророческой: она предсказала его будущее. Убогая каморка, куда Фокусник швыряет Петрушку, похожа на комнату клиники для душевнобольных, где долгие годы предстояло томиться лишившемуся рассудка танцору. Спектакль был впервые представлен публике в театре Шатле. На сцене, помимо Нижинского, в роли Балерины блистала Тамара Карсавина. Прекрасная стилизация «а-ля рюсс» вызвала восторг парижан. Публика аплодировала создателям балета стоя. Парижане, свободные от консервативных взглядов, с восторгом приняли русский фольклор. А вот в России музыкальная общественность была в бешенстве. Ведь фольклор считался чем-то священным, а «Петрушка» Стравинского словно издевался, показывал нос великим традициям русской классики. Вдова Римского-Корсакова Надежда Пургольд в возмущении писала: «Что касается русской народной музыки, то над ней Стравинский прямо издевается… Если бы Римский-Корсаков мог услышать это сочинение, оно бы глубоко его огорчило, он почувствовал бы в этом оскорбление народной русской песне, столь дорогой ему, но которая Стравинскому, очевидно, ничуть не дорога, иначе он не позволил бы себе сваливать в один мешок подлинные русские напевы и пошлейшие, площадные грубые песни». И даже юный Сергей Прокофьев остался на консервативных позициях: «Я ни на минуту не поддался обаянию самой музыки. Какая там музыка! — одна труха». Стравинский, впрочем, не обращал внимания на разгромные рецензии соотечественников и мерил успех представления по более чем теплому приему парижской публики. Сохранились его воспоминания: «Успех „Петрушки“ сослужил мне службу, поскольку он внушил мне абсолютную уверенность в моем слухе как раз в то время, когда я собирался приступить к сочинению „Весны священной“». 📷: Вацлав Нижинский в образе Петрушки