Рыба Лоцман

В 2026 году русскому эмигранту, покинувшему отчизну весной 2022-го, читать "Когда заходит солнце" Флориана Иллиеса - не болячку даже расчёсывать, а поглаживать свежий подживший шрам. Кожа гладкая - слишком гладкая, но болит при нажатии. 18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНОЙ ЛЕОНИДОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНЫ ЛЕОНИДОВНЫ Вот 11 февраля Томас Манн, почтенный и сварливый патриарх большого, шумного семейства, все члены которого заняты утомительной внутривидовой борьбой за похвалу и внимание отца, собирается в Голландию - читать лекцию о своем любимом Вагнере. Потом, как он думает, его ждут каникулы в Швейцарии, а затем - возвращение домой, в любимую виллу на Пошингерштрассе в Мюнхене, и продолжение работы над новым opus magnum - "Иосифом и его братьями". Но домой Манн не вернётся никогда, да и дома самого скоро уже не будет. Впереди - странное полусчастливое лето в райском французском городке Санари-сюр-мер, который на несколько месяцев приютит семью Маннов и других немецких интеллектуалов, бегущих от новой власти. А вместе с ними, как они сами говорят, "поселенцами" (читай релокантами - кто сегодня, через четыре с половиной года войны, вспомнит это оптимистичное слово, намекающее на скорое возвращение?...), просто туристов, сомневающихся маятниковых мигрантов, то уезжающих как будто с концами, то возвращающихся на родину. Лето непрошеных, вынужденных дружб (стал бы чопорный консерватор Томас Манн на родине водить компанию с леваками и радикалами Лионом Фейхтвангером и Бертольдом Брехтом), скоропалительных романов, литературных чтений в саду, душевных метаний и сомнений. Не может же это безумие продолжаться долго? А вдруг ещё можно вернуться? Нужно ли громко и публично "высказаться" (как того требуют от Томаса Манна его старшие дети, неугомонные Эрика и Клаус) или можно ещё потянуть время, чтобы всё же выпустить осенью свой, по сути дела, еврейский роман на охваченной антисемитизмом родине? Что делать с библиотекой и вещами? Где жить? Неужели это правда эмиграция? Как в 57 лет научиться плавать? Как вытащить через границу всех детей и родителей, и нужно ли это делать? Где теперь лечить зубы? Можно ли вывести с родины деньги? И что, в конце концов, делать с щемящей, стыдной (как можно, в нынешних обстоятельствах это просто неприлично!) к этой самой родине любовью, со своей от нее неотделимостью?.. А вот, знаете ли, мы, весной 2022, уехавшие на неделю и так и не вернувшиеся, растерянные и дезориентированные, в райском городе Каш на турецком взморье. Друзья и родные приезжают и уезжают, кто назад в Россию, кто дальше в изгнание. Чтобы не сойти с ума, придумываем лекторий, в котором читаем лекции таким же бедолагам - и сами себе. Что делать с вещами? Можно ли вывести деньги? Где лечить зубы? Нужно ли "высказаться" , или меня выгонят из университета? Где жить дальше? Неужели это правда эмиграция? Можно ли дальше любить свою больную родину и что делать со своей неспособностью ее не любить?.. Томас Манн в Санари, как пишет Иллиес, "чувствует то же самое — он совершенно растерян перед лицом творящегося хаотического потрясения основ и больше всего хотел бы рассказать о лете 1933 года как о наконец-то свершившемся прошлом, потому что тогда, надеется он, наконец-то можно будет распознать в ходе событий долгожданную логику". И сегодняшние мы смотрим на тогдашнего Томаса Манна с чуть покровительственным сочувствием. Been there, done that. Долгожданная логика хотя бы отчасти понятна, такое лето кончится, и дальше будет другая жизнь, потому что прежней больше нет и не будет никогда. Ты тоже выплывешь, бро, не отчаивайся. Легче ли нам? Ну, в общем да - розовый шрам определенно лучше открытой раны. Но не сказать, чтобы совсем хорошо. Никак не сказать. До войны, признаться, не разделяла всеобщей любви к Иллиесу с его, как мне казалось, нездоровой одержимостью зыбкостью, ненадежностью мира. С его неотвязным желанием вглядываться туда, где жалкие, безутешные люди пытаются хоть на несколько месяцев, хоть на день обустроиться на неумолимо оползающем склоне. Не надо туда смотреть, это больно, неловко, незачем. А вот теперь понимаю зачем все это нужно. Чтобы через сто лет какие-нибудь следующие то ли "поселенцы", то ли релоканты, ещё не готовые произнести страшное в своей окончательности слово, посмотрели в то прошлое и сквозь него увидели свое будущее. И если не обрадовались ему, то во всяком случае его опознали и приняли.