Рыба Лоцман

Впервые с переезда на Кипр перечитываю "Горькие лимоны Кипра" Лоренса Даррелла. Надо сказать, что теперь, когда непривычные топонимы накладываются на знакомые виды нашего умеренно живописного острова, это совершенно другая книга - не та, которую я читала в незабвенной прежней жизни. Готическое аббатство Беллапаис с прилегающей к нему деревней, замок Сен-Хиларион на шипастом хребте, венецианские бастионы Никосии, старый порт Лимассола, руины Аматуса, сосны Троодоса - все это уже не экзотическая абстракция, а живой, персональный опыт, наполненный цветом, запахом и воспоминаниями. Вот сюда мы приехали в день гибели Навального. А вот тут были во время пригожинского мятежа. Здесь я съела самый невкусный в мире гирос. Вот тут идеальный кофе и разговорчивый бариста. А это, в конце концов, просто мой любимый коворкинг в центре старой Никосии, у Фанеромини. В таком - надежно локализованном и подкрепленном чувственными ощущениями - качестве, признаться, "Горькие лимоны" нравятся мне гораздо больше. Исходящее от текста осязаемое тепло позволяет без усилия продираться и сквозь вязкую духоту даррелловского стиля, и через специфическую колониальную оптику автора. Стиль странным образом оказывается созвучен описываемому предмету, а оптика - ну, что оптика, нынче мы себя за такие мысли одергиваем, но не то, чтобы вовсе их не ведаем. Даррелл, конечно, относится к тем самым искателям "аутентики", которых и сейчас вокруг полно и к которым - с поправкой на бесконечную рефлексию - принадлежу и я. Как результат, ему не слишком интересны образованные, ироничные и мало отличающиеся от него самого киприоты - представители местного среднего класса. Даррелла влечет необузданная и не тронутая цивилизацией натура - брутальные, первозданные в своей дикости обитатели горных деревень, ревущие древние песни, страстные в дружбе и ненависти, неумеренные в выпивке и, на манер казандазкисовского капитана Михалиса, одержимые тягой к свободе, никак, разумеется, не посягающей на несравненное превосходство культурного и снисходительного к их простоте европейца. Словом, те самые благородные дикари, которыми издавна восхищались все носители бремени белых - от Лермонтова до Лоуренса Аравийского. Пожалуй, до некоторой степени извинить этот подход может то обстоятельство, что Даррелл прибыл на остров в 1953 году, прямо накануне войны за независимость, а значит, описываемому им миру, со всеми его достоинствами и недостатками, жить оставалось всего-ничего. Это обстоятельство сообщает дарреловским наблюдениям зыбкое романтическое очарование обреченности, а экзотизация и несколько навязчивое любование инаковостью оборачивается тоской по навеки утраченному. Нынешний Кипр похож на Кипр Даррелла преимущественно внешне. Однако некоторые вещи поразительно неизменны. Даррелл много лет прожил в Греции и грекоговорящих местностях, у него неплохой греческий и, после четырех лет в Югославии приехав на Кипр, он жаждет его практиковать и выгуливать. И вот он бросается к первому встреченному киприоту - колониальному чиновнику - и начинает говорить с ним на греческом. Чиновник отвечает по-английски. Даррелл пытается вновь и вновь - тот же результат. Говорить с иностранцем на своем родном языке для образованного киприота странно - зачем, у них английский все равно куда лучше его скверного греческого. Буквально история моей жизни в одной короткой зарисовке. Впрочем, вчера я довела до нервного тика несчастного португальца, владельца португальского кафе, требуя, чтобы он непременно говорил со мной по-гречески. "Кирья, - наконец взмолился он, - миссис, я еще не выучил ваш прекрасный язык. Но я работаю над этим, честно, работаю!"