Рыба Лоцман

Обсуждали вчера на занятии в "Страдариуме" великую новеллу Эрнеста Теодора Амадея Гофмана "Песочный человек". Перечитав ее по этому поводу, я заодно перечитала и "Разбойников" Шиллера, не читанных мною лет, ну, например, с 12 (тогда мне, понятное дело, страшно нравилось, я хотела быть сразу и прекрасной Амелией, и благородным Карлом). О художественных достоинствах этого последнего произведения в целом умолчу - важный литературный памятник эпохи романтизма, скажем так. Все безостановочно орут, пронзают друг друга шпагами, умирают от горя, клянутся в вечной любви, а силы зла как напялили коричневое трико в самом начале, так в нем до конца и ходят, чтобы никто не дай бог не усомнился. Перечитать "Разбойников" меня вынудил вот какой абзац из Гофмана: "Но едва хочу приступить к этому, как уже слышу твой смех и слова Клары: «Да ведь это сущее ребячество!» Смейтесь, прошу вас, смейтесь надо мною от всего сердца! Очень прошу вас! Но, боже милостивый, — волосы мои становятся дыбом, и мне кажется, что, умоляя вас смеяться надо мной, я нахожусь в таком же безумном отчаянии, в каком Франц Моор заклинал Даниеля. Но скорее к делу!" Кто забыл, в этом абзаце главный герой Натанаэль, в детстве претерпевший тяжелую психологическую травму от приятеля отца, адвоката Коппелиуса, думает, что встретил своего давнего обидчика вновь, уже в новом обличье. И пишет своему другу Лотару, умоляя того посмеяться над его страхами и тем самым их развеять. И сравнивает при этом силу своей мольбы, с той, с которой Франц Моор (тот самый, в коричневом трико, из "Разбойников") обращался к своему старому верному слуге Даниэлю. О чем же просит Даниэля злокозненный Франц у Шиллера? О сущей малости - всего лишь удавить своего отца, старого Моора. В противном случае, угрожает Даниэлю Франц, тому придется до конца жизни "томиться в самом глубоком из моих подвалов, где голод заставит тебя глодать собственные кости, а жгучая жажда лакать собственную воду" (ох уж эти нежные переводчики старой школы, "собственную воду", eheu). Иными словами, обращаясь к лучшему другу, чтобы тот избавил его от навязчивого кошмара, Натанаэль у Гофмана буквально уподобляет сей акт ни много ни мало отцеубийству. Я бы сказала, что тут буквально кричит о себе двойное послание - в действительности Натанэль пишет своему другу нечто прямо противоположное тому, что проговаривается эксплицитно. "Не трогай мою страшную иллюзию, - словно бы говорит он. - Обращаясь к тебе с просьбой прогнать ее, я подобен злодею Францу. Не уподобляйся же ты Даниэлю, готовому исполнить его приказ!" У Фрейда есть известное эссе, в котором он рассуждает о "Песочном человеке" в контексте - ну кто бы мог подумать! - Эдипова комплекса и страха кастрации. Не буду уподобляться отцу психоанализа и не стану уверять вас, что Натанаэль видит в зловещем Коппелиусе отца и одновременно стремится к его убийству и боится его. Мне кажется, дело тут в другом. Натанаэль - романтический герой, так сказать, на максималках, и в этом качестве Коппелиус ему необходим, как необходим ему рок, темное проклятье, завывающий в трубах ветер, буря, круглая шляпа, кудри черные до плеч, вольнолюбивые мечты и прочие романтические параферналии (неслучайно, кстати, бедолага Ленский учится в том же университете, что и Натанаэль, что-то у них там в воздухе распыляют, не иначе). Делая вид, будто хочет исчезновения Коппелиуса, герой Гофмана всего лишь следует романтическому канону: одновременно и сетует на злобно гнетущие его темные силы, и крепко за них цепляется в страхе потерять свою выстраданную, трудовую идентичность. А то зря он, что ли, бедную свою невесту Клару истязает дурными стихами о зловещих предчувствиях да разгуливает по городу с развевающимися локонами (последнее, впрочем, моя собственная фантазия, но это так легко представить, что просто невозможно удержаться). Романтик без рока - деньги на ветер.