Рыба Лоцман

С интересом читаю полемику вокруг разнообразных маркировок и прочих связанных с книгами запретов, которые, как я уже отмечала, не нравятся вообще никому. Но, как ни удивительно, находятся оригиналы из охранительной среды, которые видят в происходящем... Что? Правильно, происки пятой колонны. Представители которой, как кажется бдительным товарищам, уж очень педалируют происходящее. Вместо того, чтобы порезать книгу по-тихому, демонстративно блюрят целыми абзацами, да потом еще и в соцсети выкладывают. Маркировки не хотят выпилить маникюрными ножницами, а прямо четверть листа А4 на обложки лепят, чтобы ВИДНО было - и снова в соцсети. Таким образом вместо того, чтобы как-то смикшировать, прикрыть начальственный идиотизм, всячески его подчеркивают и выпячивают. Ну не вредительство ли. В связи с этим, как обычно, вспоминается уместный фрагмент из "Истории моего современника" Владимира Короленко - история его товарища по Вятской ссылке Карла Несецкого. "Он был поляк, служил в солдатах и судился за какое-то военное преступление. Приговорен к лишению воинского звания и ссылке в места не столь отдаленные. Сначала его поселили на Омутнинском или Залазнинском заводе. Тут он начал устраиваться, даже женился. У него родилась дочь. И он, и жена души не чаяли в новорожденном ребенке. Но вот однажды из уездного города приходит приказ: прислать в полицейское управление Несецкого с семейством.Стояли большие морозы, и Несецкий отказался ехать за неимением достаточно теплой одежды. Исправник был самодур, человек крутой, и отказ какого-то ссыльного исполнить его предписание привел его в сильный гнев. Становой получил категорическое распоряжение, Несецкого с женой и ребенком усадили в сани и повезли в город. Когда десятский привез их к полицейскому управлению, то оказалось, что полуокоченевшая жена держала на руках мертвого ребенка. — Не знаю, — рассказывал мне Несецкий в темной избе своим печально-надтреснутым голосом, — что тут со мной сделалось. Вошел в полицию и — прямо в присутствие. Исправник был тут. Вытянулся я перед ним во фрунт и докладываю громко: «Куда, говорю, прикажете, ваше высокоблагородие, мерзлую говядину свалить?» — «Что такое, что такое?..» — спрашивает исправник. Сразу я его озадачил. «Извольте, говорю, выйти посмотреть». Сам не пошел, послал какого-то писца. Тот возвращается и говорит тихо: так и так, полузамерзшая женщина и мертвый ребенок. Исправник растерялся. «Ты бы его, говорит, куда-нибудь… в снежок, что ли, закопал…» Тут в меня и вступило. «А-а, говорю, крещеного младенца в снежок! Слушайте, говорю, все!.. Будьте свидетели… Я сейчас архиерею донесу, как начальство приказывает крещеных младенцев в снежок зарывать…»". Ожидание, что жертвы начальственного произвола этот самый произвол закидают снежком, чтобы начальство не позорить, какая-то прямо скрепа у людей, кхм, государственнического склада ума. А не закидают снежком, так сразу пятая колонна. Гнуться под ударами кнута надо, знаете ли, незаметно, но не без изящества. Но нет, разводят всю эту показуху и артистизм врагам на радость. Заламывают руки и кричат, дискредитируя тем самым руководство. Вредители как есть.