Рыба Лоцман

Никто не любит Сабидия, или Кое-что о мистере Хайде Все знают, что повесть Роберта Луиса Стивенсона "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" на самом деле повествует о дуальной, не побоюсь этого слова, природе викторианской благопристойности, и о тех по большей части не видимых глазу безднах, которые неизменно таятся за чопорным и респектабельным фасадом. Это трактовка очевидная и столь же очевидно верная, тут как бы и спорить не о чем. Но "верная" не означает же автоматически "единственно верная", правда? Поэтому предлагаю посмотреть на "Доктора Джекила и мистера Хайда" чуть иным манером - как на своего рода психологический ментальный эксперимент. Фундаментальным, определяющим свойством Эдварда Хайда является то, что он никому не нравится - иногда это "не нравится" доходит до прямой и, как признают сами герои, не вполне ситуативно обусловленной агрессии. Хайд, конечно, злодей, но это уже вторично: зачастую люди испытывают по отношению к нему неприязнь и отвращение еще до того, как он успеет что-то сказать или сделать. Главный герой повести, юрист мистер Аттерсон, расследующий историю доктора Джекила и его инфернального двойника, пытаясь сам себе честно ответить на вопрос, что же не так с мистером Хайдом, вскользь упоминает некого доктора Фелла. И именно здесь, как мне кажется, кроется важная для моей гипотезы подсказка. Доктор этот - не конкретный человек, а персонаж известного стишка, который приписывают поэту XVII века Тому Брауну. Полностью стишок звучит так: I do not like thee, Doctor Fell, The reason why – I cannot tell; But this I know, and know full well, I do not like thee, Doctor Fell. Как нетрудно заметить, он представляет собой английскую версию очень мной любимой и регулярно цитируемой эпиграммы Марциала, которая, в свою очередь звучит следующим образом: Non amo te, Sabidi, nec possum dicere quare. Hoc tantum possum dicere: non amo te. Или, в переводе Ф. Петровского: Нет, не люб­лю я тебя, Сабидий; за что — сам не знаю. Все, что могу я ска­зать: нет, не люб­лю я тебя. Словом, мистер Хайд уподобляется герою - английскому или древнеримскому, без разницы, - про которого мы знаем только одно: он вызывает безотчетную и необъяснимую антипатию. Создавая своего Джуда Сент-Фрэнсиса, героя "Маленькой жизни" (мудрым промышлением отечественных правоохранителей ныне запрещенной в Российской Федерации), Ханья Янагихара вполне рефлексивно создавала героя - идеального неизлечимого страдальца, "которому никогда не полегчает". Таким образом, ее роман - это, по сути дела, ментальный эксперимент, цель которого - посмотреть, какую историю может потянуть за собой такой персонаж и как будут вести себя менее умозрительные, более реалистичные люди, оказавшиеся с ним рядом . Почему бы тогда нам не предположить, что повесть Стивенсона - это тоже подобного рода эксперимент? И что в основе его - не стремление автора бичевать пороки общества, а желание сконструировать персонажа, обладающего одним доминирующим свойством - абсолютной неспособностью вызывать симпатию, и посмотреть, что из этого выйдет? Этическая дуальность викторианства, темные тайны благовоспитанных джентльменов - все это бесспорно тоже есть. Но что, если оно вторично по отношению к мистеру Хайду: не он служит для них метафорой, а они - порождение сделанного автором на старте допущения? Он - смысл и суть истории, а они - лишь выразительное средство?.. Уже совсем скоро будем обсуждать "Странную историю" с дорогой Екатериной Михайловной в Эдинбурге на записи "Закладки" - предвкушаю. Не все же ей блистать завиральными теориями. #на_полях_Закладки