Рыба Лоцман

У меня есть фоновое занятие - постепенно, небольшими порциями, зато практически постоянно, перечитывать Пушкина. То одну вещь, то другую - что-то, что наизусть знаешь, что-то читанное так давно, что уж и не упомнишь, что-то и вовсе не читанное. Пару месяцев назад дошли руки до "Цыган", которые, вроде бы, проходили по первой категории (какой русский не помнит про "издраные шатры" и "оставь нас, гордый человек"), но оказались внезапно совершенно другой поэмой. Не возвышенно романтической, как мне из розового отроческого тумана чудилось, а горькой, безнадежной и, пожалуй что, по-настоящему страшной. Как вы, возможно, помните, у меня сейчас в "Страдариуме" идет курс по малой прозе, на котором мы благополучно добрались до "Цыганочки" Сервантеса, самой известной из его "Назидательных новелл". Тут нужно уточнить, что в моей жизни "Новеллы" были даже раньше "Дон Кихота" - я читала (и абсолютно обожала) их в детстве, и это, в отличие от многих других причудливых образчиков моего детского чтения, было вполне разумно и целесообразно: когда ж такое читать, как не в детстве. Сюжет там таков. В таборе живет юная, прекрасная, златокудрая цыганочка Пресьоса, не по своим пятнадцати годам разумная и благонравная. В Пресьосу влюбляется благородный кабальеро, но, чтобы проверить его чувства, умница Пресьоса ставит кабальеро условие: на два года уйти из дома в табор, воровать и жульничать вместе с цыганами, жить рядом с любимой и при этом ни в чем не стеснять ее свободу. Кабальеро соглашается, судьба посылает юным сердцам разного рода испытания, которые оба выдерживают с честью, и в конце они соединяются в браке, причем предварительно выясняется, что Пресьоса вовсе не цыганка, а, напротив того, дочь знатного коррехидора, похищенная цыганами в младенчестве. (Тут в скобках замечу, что, при переезде в числе очень незначительного количества книг перевезла с собой "Назидательные новеллы" из моего детства, 1953 года издания. И все предисловие к этой книге - скучнейшее - посвящено тому, как бедный Сервантес вынужден был крутиться и хитрить, чтобы замаскировать свои пролетарские убеждения. Вон и простушку пришлось под конец сделать родовитой дамой, иначе бы не опубликовали, конечно, да и вообще публика бы не поняла писателя, который, стоя одной ногой в могиле, другой, как в известном советском анекдоте, приветствовал октябрьскую революцию). Ну, что, у вас тоже зазвонили в голове колокольчики, да? В сущности, та же история, что у Пушкина, но Пушкин, конечно, разворачивает ее куда более жестко и реалистично. Два года в таборе - да, испытания - да, цыгане как "благородные дикари" - да, мудрый цыган-наставник-резонер - и тот есть. Но и только: никакого тебе папаши-коррехидора из машины, никакого благонравия возлюбленной, никакого хэппи-энда. Вместо уютной сервантесовской сказочки - болезненная экзистенциальная драма. Пушкин, кажется, испанского не знал. "Назидательных новелл" на русском, вроде бы, тоже не было. Первая моя мысль, разумеется, состояла в том, что оба эти текста восходят к какому-то одному первоисточнику, но ничего не нагуглилось. Промучившись два дня и почти отчаявшись (коллеги по курсу в "Страдариуме" над моей обсессией уже начали деликатно посмеиваться), нашла, наконец, то, что искала: в своей книге "Пушкин и Германия", в главе "Пушкин и цыгане" М. Ф. Мурьянов сообщает нам, что единственным документом, свидетельствующим о занятиях Пушкина испанским языком, является черновик его пробы перевода новеллы Сервантеса "Цыганочка". И хотя попытка перевода относится к 1832 году, а сама поэма - к 1824, связь, как говорится, установлена. Прием, Александр Сергеевич. Как слышите? В общем, милая Пресьоса-Земфира, как ты повзрослела и посерьезнела за отделяющие Сервантеса от Пушкина 200 лет. Как заострились твои нежные черты. Как ожесточилось сердце. Да и тебя, кабальеро Хуан-Андрес-Алеко, не узнать - где твое благородство? Где готовность во всем доверять любимой?.. Нашла теперь пару хороших (кажется) научных статей на испанском. Буду как Пушкин - если знаешь один романский язык, берись за другой смело и преуспеешь. Ну, или нет.