Наследие Империи

⚡️Цифровой век и распад смыслов "Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Так было сотни и тысячи лет. Но на наших глазах цивилизация слова грубо вытесняется цивилизацией цифры с её неотразимо простым двоичным кодом. Только ноль и единичка. Только черное и белое. Всё нарастающий, заливающий нас мир бинарных оппозиций. И как следствие, неизбежное под этим обвалом упрощение и оскудение мысли и живого чувства. Не говоря уж о невеселых перспективах внедрения ИИ и достижения в этой "перспективной" области точки сингулярности или, по-другому, предела влияния людей на вызванную ими из бездны нетварную сущность - искусственный интеллект... Знаменитый в недавнем прошлом французский философ, социолог, культуролог, публицист Жак Бодрийяр заметил: "Информация разлагает смысл, разлагает социальное, превращает их в некую туманность, обреченную вовсе не на рост нового, а наоборот, на тотальную энтропию. Таким образом, средства массовой информации — это движители не социализации, а как раз наоборот, имплозии социального в массах". А мы ещё удивляемся неправдоподобным глупостям и дикой нравственной невменяемости, постоянно теперь звучащей из уст мировых лидеров. Время конвенцианального согласия и соблюдения приличий осталось в прошлом. И его уже не вернуть. А ведь раньше слово воспитывало и учило мышлению, дисциплинировало, помогало соотносить себя с Абсолютом, которого все меньше и меньше теперь в сознании людей. Да что там, почти уже вовсе не стало. Другое дело — цифра. Она ничему не учит. Она принимает нас такими, как мы есть, лишь подчиняет и заставляет служить фировому потоку, все с большей скоростью устремляющегося в черную воронку неуправляемого самовоспроизводящегося хаоса. И, кажется, нет никакого выхода из этой дьвольской карусели... Есть у меня знакомый, известный в конце 80-х и в 90-е художник. Работы его висят в собраниях крупнейших западных музеев: Метрополитена, Прадо, национального центра искусства Жоржа Помпиду... В свои "тучные" годы жил он, как и подобает преуспевающему художнику, с размахом, широтой и удалью (то есть натурально одолеваемый "русской болезнью"). Жил не тужил, пока не посетил его во внезапной смертельной болезни Господь, поставив к самому краю бездны... Бог, однако, был милостив и отложил неизбежное, которое, надо сказать, висело на вослоске. Художник, как человек творческий и сообразительный, все понял правильно. Оставил прежних наперстников и всю прежнюю жизнь, включая "русскую болезнь", и на несколько лет уехал жить, восстанавливать здоровье в Оптину, подвизаясь при обители в возможных по его критически ослабшему здоровью трудах, в том числе и по своей живописной части. Что дальше? Дальше он через несколько лет вернулся в Белокаменную, снял скромную мастерскую в центре столицы, по выработанной в монастыре привычке каждодневно посещая храм Божий. Жизнь его теперь на редкость проста и, я бы даже сказал, однообразна: молитвенное правило, посещение храма, чтение святых отцов и никакой светской литературы, иного прочего информационного шума, новостного потока и житейских страстей. Как настоящий художник, он продолжает заниматься своим ремеслом, пишет небольшие картины, изготавливает мозаичные композици, пользующиеся довольно большим и стабильным спросом, хотя на миниатюрах и мозаиках этих изображены одни только бестелесные ангелы и разного рода прихотливые раритетные и традциционные кресты. Спросите, к чему я рассказал эту историю? Я и сам не знаю. Знаю только, что художник этот теперь, не в пример гоголевскому, совершенно счастлив — и я даже немного завидую ему... Илья Рябцев