Димитриев

Простой русский человек по себе понимает другого в том смысле, что все мы такие и все переживаем одно и то же. Помню, когда я вышел с узелком, покидая навсегда свой отчий дом, встретился мне один приятель из мужиков, человек большой совести, и я ему вздумал пожаловаться. – Не своей волей ухожу,– сказал я,– боюсь, что убьют: не поглядят ведь, что это я, а заодно с помещиками возьмут и кокнут. – И очень просто, что кокнут,– ответил мой знакомый, помещая свое сочувствие неизвестно куда, то ли ко мне, уважаемому писателю, то ли к тем, кто меня кокнет. – Слушай, Захар! – сказал я серьезно,– ты меня знаешь, неужели же тебе не жалко глядеть на меня такого в бегах, с узелком? Захар во все лицо улыбался. – Слушай, милый,– сказал он, положив руку мне на плечо,– ну, ты же раньше-то хорошо пожил, лучше много, чем наши мужики? – Ну, положим. – Вот и положим: пусть поживут теперь другие, а ты походи с узелком, ничего тебе от этого плохого не будет. И очень умно сделал, что все бросил и ушел с узелком. У тебя же есть голова, а у них что? Так с колыбели я живу в атмосфере этого особенного восточного чувства человека к человеку, и среди этого мужицкого народного моря, как острова каменные и рифы, торчат помещики, купцы, кулаки и разные... «образованные»... 22 сентября 1948