Димитриев

Как это выглядит, когда художественная традиция уже сложилась, можно посмотреть в «Тихом Доне» у Михаила Шолохова. Осень 1918-го, Донская армия вышла к границам области и перешла в Воронежскую губернию. Григорий Мелехов, хорунжий, командует сотней; воюют с красными и стоят на постое в своих же донских хуторах. Шолохов пишет: Меньше стали брать в плен. Участились случаи расправ над пленными. Широкой волной разлились по фронту грабежи; брали у заподозренных в сочувствии большевикам, у семей красноармейцев, раздевали донага пленных... Брали все, начиная с лошадей и бричек, кончая совершенно ненужными громоздкими вещами. Брали и казаки и офицеры. Обозы второго разряда пухли от добычи. И чего только не было на подводах! И одежда, и самовары, и швейные машины, и конская упряжь - все, что представляло какую-нибудь ценность. Добыча из обозов справлялась по домам. Приезжали родственники, охотой везли в часть патроны и продовольствие, а оттуда набивали брички грабленым. Конные полки - а их было большинство - вели себя особенно разнузданно. Пехотинцу, кроме подсумка, некуда положить, а всадник набивал сумы седла, увязывал в торока, и конь его запохаживался больше на вьючное животное, нежели на строевого коня. Распоясались братушки. Грабеж на войне всегда был для казаков важнейшей движущей силой. Григорий знал это и по рассказам стариков о прошлых войнах, и по собственному опыту. Еще в дни германской войны, когда полк ходил в тылу по Пруссии, командир бригады заслуженный генерал - говорил, выстроив двенадцать сотен, указывая плетью на лежавший под холмами крохотный городок: - Возьмете - на два часа город в вашем распоряжении. Но через два часа первого, уличенного в грабеже, - к стенке! Но к Григорию как-то не привилось это - он брал лишь съестное да корм коню, смутно опасаясь трогать чужое и с омерзением относясь к грабежам. Особенно отвратительным казался в его глазах грабеж своих же казаков. Сотню он держал жестко. Его казаки если и брали, то таясь и в редких случаях. Он не приказывал уничтожать и раздевать пленных. Чрезмерной мягкостью вызвал недовольство среди казаков и полкового начальства. Его потребовали для объяснений в штаб дивизии. Один из чинов обрушился на него, грубо повышая голос: - Ты что мне, хорунжий, сотню портишь? Что ты либеральничаешь? Мягко стелешь на всякий случай? По старой памяти играешь на две руки?.. Как это ка тебя не кричать?.. А ну без разговоров! Дисциплины не знаешь? Что сменить? И сменим! Приказываю сегодня же сдать сотню! И того, брат... не шурши! Читается это поначалу как сводка про кого-то постороннего: какие-то недтсциплинированные «казаки и офицеры», обозы второго разряда где-то там за горизонтом, хамоватый штабной чин, генерал с плетью. Но в центре повествования положительный герой, противник мародерства, который за это даже страдает. Mародерствуют какие-то плохие люди, и есть вот хорошие ребята. Однако, через несколько страниц в сотню к Мелехову приезжает на бричке отец, и с ним ещё шесть подвод односельчан. Отец у Григория — урядник Пантелей Прокофьевич, колоритный такой мужик с серьгой в ухе. Человек набожный, крестится на образа перед едой, за нравственностью в семье следит лично. То есть он моральный авторитетии носитель традиции. И вот он приезжает за своей долей, попутно вычищая хату, где сотня стояла постоем: выворачивает даже котёл из плиты в бане, еле дотаскивает его до брички. Хозяйка в слезах затворяет за ними ворота, он ей на прощание добродушно кивает, чтоб она не серчала. И с ним родственники, которые все набивают брички грабленым. То есть это дальний фон, а это прям его собственная семья участвует. Он с отцом переругивается и говорит, что таких на германском фронте расстреливали. Но это остаётся без последствий. И тут мне возразят: ну как же, смотри, ничего же не скрывают, автор честно всё признаёт, вот они, расстрелы пленных и грабёж, чёрным по белому. Нет никакой апологии. Признаёт. Только давайте посмотрим, что получается на выходе. Военные преступления — расстрелы пленных, мародёрство, гибель гражданских от рук тех, кто пришёл с фронта войны, перетёкшей в гражданскую, — становятся частью литературного канона, материалом для большой прозы. Плохо, конечно, но война, она всегда такая, - скажет выживший обыватель, - зато какие люди, какие судьбы, про них целую книжку написали, Нобелевскую премию дали, в школе проходят. Котёл из бани по итогу превращается в национальный эпос, и через два поколения читатель помнит не хозяйку в слезах, а колоритного старика с серьгой в ухе.