Димитриев

Сейчас все ищут объяснение бездействию и неготовности Черноморского флота — уже без того шока, что был в начале войны, когда был потерян флагман и флот был вынужден уйти в Новороссийск. Фактически после этого он используется только для пусков крылатых ракет. Один раз он оказывал огневую поддержку с моря при штурме Мариуполя. В остальном российский флот на СВО представляет морская пехота на суше. Исторически в этом нет ничего удивительного. Россия уводила и даже топила свои корабли во многих крупных конфликтах, где на море был серьёзный противник. В Крымскую войну в Севастопольской бухте затопили пять линейных кораблей и два фрегата поперёк фарватера, чтобы не пустить в гавань англо-французский флот, — адмирал Корнилов настаивал на выходе в море и бое, но военный совет, включая Нахимова, поддержал решение корабли утопить. В 1918-м история повторилась: командующий Балтийским флотом, спасаясь от немцев, увёл остатки флота в Новороссийск. А когда немцы потребовали выдачи кораблей, Ленин отдал секретный приказ их затопить, хотя офицеры считали, что их можно передать, а после скорого поражения Германии вернуть. Судьбу эскадры в Русско-японскую войну вы знаете. Инициативу эскадра Рожественского перехватить не смогла и была уничтожена при попытке прорваться по кратчайшему пути во Владивосток. В Великую Отечественную линкоры и крейсера простаивали в базах или гибли от люфтваффе, а реальный вклад флота свёлся к морской пехоте, переброшенной на сушу для обороны Одессы, Севастополя, Новороссийска. Мы, конечно, выросли на фильмах о победах Петра на Балтике и Ушакова на Черном море, и эти два имени — это скорее исключение. Успехи пришлись на короткие периоды личного участия монархов в строительстве флота как самостоятельной силы, и оба раза после смены власти флот снова опускался в статус береговой охраны. Россия — сухопутная держава, для которой угроза в первую очередь приходила через открытые сухопутные границы. Флот в этой картине — инструмент защиты побережья и символ великодержавного статуса. Отсюда структура подчинения: флот управляется как придаток к сухопутному генштабу, а сухопутные командующие просто не мыслят морскими кампаниями. Десант на берег — задача ещё понятная, а вот самостоятельный морской бой — точно нет. Для русского флота открытое море — зона неопределённости, где корабль предоставлен себе, а исход боя не гарантирован, и решения там принимает командир лично, под собственную ответственность вплоть до трибунала в случае поражения. Стоять в гавани или на рейде под прикрытием береговой обороны спокойнее: потеря корабля там не воспринимается как персональный провал командира. В западной (англо-американской) морской традиции устроено ровно наоборот. Они видят во флоте самостоятельную силу, реализующую торговое и политическое господство государства. Флот должен обеспечивать безопасность торговых путей и проводить при необходимости десантные операции. Решающим критерием силы флота считают не численность кораблей, а их способность к манёвру и концентрации сил в нужной точке. В случае опасности их флот не прижимается под защиту береговых батарей, а уходит в открытое море. Знаменитый Макиндер, автор теории Хартленда, считал, что континентальная держава может позволить себе такое отношение к флоту: Россия контролирует огромные сухопутные массивы Евразии, и морские силы для неё лишь дополнение — в отличие от той же Британии, для которой они были единственным инструментом проекции силы. Исключение в случае России— стратегические атомные подлодки, как часть ядерной триады. Их обновляют всерьёз. Но это не морская сила в классическом западном смысле, а элемент ядерного сдерживания, оборона сухопутной империи другими средствами.