Димитриев

Честно говоря, я не вникал особенно в историю с оккультными увлечениями Ермака и его гадалки, а сейчас прочитал — там огонь. Они собирали фотографии следователей НАБУ, политических противников, членов их семей и закапывали в могилу на кладбище. Жертвы должны были болеть и умирать. На украинском это называется "робыты на смерть". Сами же себя защищали от порчи тоже могильной землёй — свозили песок с кладбища у посёлка Украинка и насыпали его в основание при строительстве элитного коттеджного посёлка в Козине. Тут камазов сто всего. Причём пропажу обнаружили, возбудили уголовное дело, песок поместили под арест — с обязательством вернуть ритуальной службе. Вернуть. Ритуальной. Службе. Это всё реальные документы из реального суда, прокурор зачитывала переписку вслух на заседании. Остальное вы знаете. У Ермака была гадалка — некая Вероника Аникиевич, в телефоне записана как «Вероника фэншуй офис» — вела его с 2020 года. Кадровые назначения, включая генпрокурора и премьера, согласовывались через неё: Ермак присылал даты рождения кандидатов и ждал вердикта. Для конспирации у гадалки был отдельный iPhone, где он записан как «Андрей 2025». Суд по итогам слушаний, видимо, испугался порчи и запретил Ермаку общаться с гадалкой — вероятно, первое такое решение в истории украинской юстиции. Всё это конечно ложится в культ земли и могилы в восточноевропейской народной традиции, который мы неоднократно с вами обсуждали. Могильные ритуалы фиксируются по всему восточнославянскому ареалу, не только на Украине. Но Украина в этом культе смерти занимает особое место — в фольклоре, в литературе, в символике. Могила и ведьма у Шевченко, Гоголя, Франко — через слово. В думах, в обрядовой поэзии могила, курган, земля мёртвых, присутствует как живая сила, с которой можно общаться. Такая Матушка Земля. В украинском публичном пространстве культ мертвых занимает примерно то место, которое в России отведено обелискам павших солдат и революционеров с вечным огнем. К памятникам жертв голодомора водят молодожёнов, там клянутся, там фотографируются на память. Страдание и смерть институционализированы как основа национальной идентичности — именно жертвенность, мученичество, коллективная гибель. Православие здесь адаптировано к местным верованиям, органично в них встроено — тризны, молебны за упокой, поминальные службы занимают в литургическом календаре значительно большее место по сравнению с западными конфессиями. В этом контексте история с Ермаком выглядит не как экзотическое отклонение, а как вполне логичное поведение человека, выросшего в культуре, где земля мёртвых наделена особой силой.