Димитриев

В пятницу над Ираном был сбит F-15E. Оба члена экипажа катапультировались на вражеской территории. Первого вытащили в тот же день, за вторым — полковником — гонялись больше суток: десятки самолётов, ЦРУ, спецназ, создание наземной базы в Иране. По итогу потеряли два транспортных самолёта и один штурмовик A-10, повредили два вертолета, но летчика спасли. Трамп написал «WE GOT HIM!» и назвал это одной из самых дерзких операций в истории США. Ради спасения одного летчика чуть не положили эскадрилью. Если б иранцы захватили летчика, то превратили бы это в мировое шоу. КСИР гнался за пилотом по горам, горные племена гонялись, местным обещали вознаграждение. Иранцы наверняка приготовили пресс-конференции, видео захвата, это была бы психологическая победа всего исламского мира. Американцы не хотели давать такой возможности. Сюжет знаком по голливудскому кино. «Спасти рядового Райана» — целое подразделение кладут ради одного солдата. «Падение чёрного ястреба» — в город заходят колонны спасать экипаж подбитого вертолета. По итогу потеряли намного больше. Нам, в Северной Евразии, этого не понять. Ну дали бы приказ в плен не сдаваться, при окружении застрелиться. Какой смысл в этой операции? Любовь американского начальства к пиару или его слабость? Но Голливуд здесь не придумывает — он отражает реальную установку американского командования на спасении тех военнослужащих, которые оказались на территории противника или были ранены. И дело не в пиаре. Ну или не только в пиаре. После Вьетнама к разбору поражения Пентагон привлек гражданских аналитиков и экономистов. Те посчитали стоимость подготовки одного военнослужащего, плюс жалованье, пенсия, выплаты семье. Получилась цифра, при которой бросать своего за линией фронта стало экономически нецелесообразным. Из этого выросла система: CSAR (Combat Search and Rescue) как отдельный вид операций, принцип «никого не бросаем», закреплённый не декларативно, а на уровне реального планирования. Конечно это не только экономика. Что CSAR даёт на практике? Каждый американский военнослужащий, который идёт в атаку, знает, что если что-то пойдёт не так — за ним придут. Так что это не абстрактный моральный принцип, а поддержание мотивации в армии. При этом условии профессиональный военный берётся за выполнение задачи с высоким риском. Отношение к потерям в современном демократическом обществе совсем другое. Сейчас рождаемость низкая — каждая жизнь стала более ценной. Эдвард Люттвак назвал это войной «постгероической эпохи». В западных демократиях (да-да, знаю, что на самом деле они не демократии) даже небольшие потери способны разрушить политическую поддержку военной операции. Работают независимые медиа — каждый гроб становится новостью. Электорат задаёт вопрос «зачем?» и отвечает на него на выборах. Фотографии горящих вьетнамских деревень, снимки возвращающихся в цинке — и толпы выходят на улицу. Задумываться они стали после Вьетнама, но не стоит думать, что американцы начали беречь людей только после какой-то особенно кровавой катастрофы. По нашим меркам Вьетнам — война умеренная. За несколько лет — около 58 тысяч погибших. Не миллионы. У нас тоже был свой Вьетнам. Притом СССР потерял в Афганистане в разы меньше - 15 тысяч. У нас тоже были цинковые гробы, то же отсутствие внятного ответа на вопрос «зачем». Но СССР не стал задумываться о сбережении людей — просто прекратил существование. В подтверждение идей Люттвака.