В позднесоветском обществе существовало популярное представление о том, что главными обладателями крупных денежных накоплений являются «спекулянты», «цеховики» и «мафия», которые хранят свои нетрудовые миллиарды в сберкассах наряду с честными тружениками. Этот миф активно эксплуатировался в публичных дискуссиях начала 1990-х как главный аргумент в пользу конфискационной денежной реформы. Но так ли это было на самом деле? Однозначно нет, отвечают материалы Госбанка СССР, составленные в разгар этой дискуссии в 1990 году. Председатель Госбанка В. Геращенко и министр финансов В. Павлов в своём отчёте правительству от 13 июля 1990 года [Докладная записка Минфина СССР и Госбанка СССР «О возможных вариантах обмена денежных знаков» от 13 июля 1990 года] приводили такие данные . На 1 января 1990 года из 209 миллионов сберкнижек на счета размером от 1 до 10 тысяч рублей приходилось 78% всех денежных средств во вкладах. Средний размер вклада по стране составлял 1616 рублей. Лишь 10% общей суммы хранилось на счетах свыше 10 тысяч рублей. Это картина массовых сбережений рядовых рабочих, инженеров, учителей, которые годами откладывали часть зарплаты. А откладывать приходилось долго По данным Госкомстата: • Около 67% семей копили для поддержания уровня жизни на пенсии или помощи детям. • Ещё 27% — на конкретные крупные покупки: вступление в жилищный кооператив, покупку автомобиля или дачи . Более трети семей копили на эти цели от 5 до 10 лет, а многие — свыше 10 лет . Госбанк прямо заявлял: «Подавляющая часть сбережений населения носит трудовой характер» [Записка «О проведении денежной реформы» от 29 марта 1990 года]. Почему же миф о «нетрудовых доходах» был так живуч? Негативный образ «барыги» был классическим элементом советской пропаганды ещё с 1920-х годов. Он позволял объяснять очереди, дефицит и социальное неравенство не провалами государственного планирования, а происками внутреннего врага. В конце 1980-х призыв «отнять деньги у мафии» стал мощным популистским лозунгом. Он позволял предлагать простое и якобы справедливое решение сложнейшего кризиса, переведя народное недовольство с системы на «жуликов». Это видно в Докладной записке группы консультантов ЦК КПСС от 23 февраля 1990 года, где реформа подавалась как способ «наведения порядка». Но признать, что основным генератором «лишних денег» был дефицит бюджета (к концу 1990 г. госдолг превысил 500 млрд руб. [Письмо Госбанка СССР «О денежном обращении в 1990 году» от 19 сентября 1990 года]), неэффективные инвестиции и диспропорция в зарплатах при падающей производительности, — значило признать крах модели. Проще было винить во всём «мафию». Любая конфискационная реформа (обмен денег по дифференцированному курсу, «замораживание» вкладов) ударила бы не по теневых капиталам, а по жизненным планам и многолетним усилиям большинства населения, объясняли в Госбанке. "Проведение регрессивной денежной реформы… в настоящих условиях невозможно», а её социально-политические последствия будут катастрофическими" говорилось в Докладной записке Минфина СССР и Госбанка СССР от 13 июля 1990 года]. Что же касается «мафии», то экономист Игорь Бирман, много дет изучавший именно дисбалансы в экономике СССР в своей работе «Экономика недостач» определял объемы т.н. «второй экономики» (перепродажа дефицита, хищения на предприятиях и перепродажа похищенного) в 20-25 миллиардов рублей в год – не более 8-9% от общего объема денежных доходов населения. Настоящей же причиной дефицита были структурные дисбалансы– советская экономика просто не могла произвести необходимого количества потребительских товаров. Для этого ей не хватало ресурсов, которые преимущественно уходили на «производство средств производства», работники таких «производственных» предприятий получали зарплату – а необходимых «потребительских» товаров купить не могли – их просто не было ни по каким ценам, потому что их не производили в количествах, достаточных для насыщения спроса.