Димитриев

Дискуссия о том, являются ли русские нацией, постоянно натыкается на путаницу в терминах. Российские патриоты слышат вопрос как "есть ли русские вообще" и воспринимают его как оскорбление. Но на самом деле слово "нация" – не синоним народа. Русский народ, конечно, есть, а вот нации в строгом смысле действительно нет. Нация – это не просто этническая или культурная общность. Это группа людей, объединенных не только общими культурными канонами, но осознающих свои общие интересы, каждый представитель которой обладает правом на индивидуальную политическую инициативу. Нация это источник власти, а не объект ее воздействия. Члены нации не подданные, которые подчиняются власти как внешней силе, а граждане, которые эту власть формируют и контролируют. Это предполагает горизонтальную солидарность между людьми, а не только вертикальную связь с государством. В этом ключевое отличие нации в политическом смысле от народа как простой совокупности людей с общими этническими и культурными признаками. Проблема в том, что и в России и в мире само слово "нация" используется в разных значениях. В политологии используется обычно определение нации как политического сообщества граждан, описанного выше, - назовем его французским. Но в мировых СМИ и в дипломатии чаще всего это просто синоним государства - отсюда United Nations (пусть это будет английская традиция). В немецкой же романтической традиции XIX века нация это этнокультурная общность с общим языком, историей и "духом". Похожим образом понимают слово нация в России. Когда русские патриоты реагируют на вопрос о существовании русской нации, они защищаются от кажущегося отрицания их существования как народа. Но вопрос часто задается в другой системе координат – о наличии модерного политического проекта. Нации в XIX и XX веке формировались под воздействием национальных элит, интеллигенции, которая создавала национальные мифы и культурные каноны. Русским с этим не повезло. Сильное российское государство национальную интеллигенцию рассматривало как соперника и периодически эту интеллигенцию устраняло. А это такая тонкая прослойка, которая сдувается от малейшего ветерка. У русских не было своего национального государства в том смысле, в каком оно появилось у поляков, чехов, сербов или греков в XIX-XX веках. Русская империя была именно империей – надэтническим проектом, где элита имела в основном иноэтничное происхождение, а русскость служила скорее инструментом управления. Национально мыслящие интеллектуалы, пытавшиеся отделить русское от имперского, воспринимались властью как угроза. СССР конечно тоже не был национальным государством, и проект нациестроительства так и не запустился. Но проблема глубже – в самой структуре русской идентичности, которая веками строилась не по национальному, а по имперско-конфессиональному принципу. Маркерами принадлежности были не этничность и язык, а служба государю и православие (со многими исключениями сословного плана). Когда в XIX веке по Европе прокатилась волна национализма, русская интеллигенция пыталась размышлять об этнической нации по западным образцам, но наткнулась не только на сопротивление власти, но и на непонимание самого народа. Народ относился к интеллигенции как к чему-то чуждому и враждебному. Государство народу понятно – служивые бьют, но имеют на право право. А умники какие-то мутные, воду баламутят, западу продались. Интеллектуальный класс, который в других случаях инициировал строительство наций, в русском случае воспринимался массами как "враг народа", что на самом деле значило враг государства. Эта пропасть между образованным слоем и массой населения – специфически русская проблема, гораздо более глубокая, чем в европейских странах. Интеллигенция до сих пор воспринимаеися как нечто чуждое, отрезанное от народной жизни. Государство, даже жестокое, народу понятно – у него есть право силы. А люди, которые эту силу критикуют, апеллируя к каким-то абстрактным демократическим принципам, выглядят очень подозрительно. Как видите, даже всеобщее образование не изменило этого отношения.