Димитриев

И именно способность раннесредневековой славянской семьи к автономному существованию делала эту стратегию успешной. Не нужно было ждать решения совета старейшин, не нужно было делиться добычей с вождём, не нужно было участвовать в военных походах. Можно было просто уйти — и через поколение-два на пустом месте вырастало славянское селение из десятка полуземлянок. А ещё через поколение эти селения сливались в сплошной массив славянского населения, который уже невозможно было вытеснить. Так эскапизм — бегство от иерархии, от власти, от конфликтов — стал не слабостью, а силой. Стал источником демографического взрыва и территориальной экспансии, создавшим славянский мир. Но история повторяется с удивительным постоянством. Рано или поздно беглецов находит государство, государство как правило германское или степное. Аварский каганат подчиняет славян Паннонии и Подунавья, превращая их в данников. Германские вожди славян на севере. Византия постепенно восстанавливает контроль над Балканами. На востоке возникают первые славянские княжества — под властью варяжских князей. Вольные славянские общины втягиваются в орбиту государственной власти, обкладываются данью, призываются в ополчение. И тогда цикл повторяется. Те, кто не хочет мириться с новой властью, снова берут топоры и уходят дальше — на север, в непроходимые леса, на восток, за Волгу, на юг, в степь. Казаки бегут от московского государства на Дон и Днепр, староверы — в Турцию, в сибирскую тайгу и на Алтай, крестьяне — от помещиков на свободные земли. А за ними, через поколение или два, приходит государство — строит остроги, назначает воевод, собирает налоги, устанавливает границы. Так славянская экспансия оказывается бесконечным бегством, которое парадоксальным образом расширяет именно то государство, от которого бегут. Эскапизм становится двигателем империи. Люди бегут от власти — и своим бегством раздвигают пределы этой власти всё дальше на восток, пока не упираются в океан.