Рембодлер

Иногда я читаю на улице. Сижу на веранде кофейни или просто на скамейке, беру кофе навынос. Пока тепло, можно себе позволить, такие моменты вообще входят в топ-3 моих будничных удовольствий. Дело даже не в конкретной книге, а в перерыве между чтением. Книга заглушает надоедливый голос в голове, а еще начинает действовать кофеин — заставляет чувствовать мир острее: я вдруг замечаю все эти мелкие детали — солнечный луч прорезает листву, в песочнице ползает жук, танцующая возле ларька с шавермой воздушная кукла машет тебе рукой. И все это — и луч, и кукла — вдруг обретают какое-то особое значение, как писал один автор: будто жизнь вдруг завернулась и видишь ее необыкновенную подкладку. В общем, вот так, сидя на скамейке, я начал читать книгу Патрика Брингли «All the Beauty in the World» («Вся красота этого мира»). Патрик Брингли ушел из отдела ивентов журнала «Нью-Йоркер», потому что понял, что невозможно вернуться ни в небоскреб к престижной работе, которую каким-то образом удалось заполучить, ни к любому другому пути, где нужно проталкивать, выгрызать, выцарапывать себе дорогу вперед. Существует ли такая лазейка, подумал Брингли, с помощью которой можно выпасть из марширующего вперед мира и задержаться, застыть, наблюдая совершенство и красоту? Патрик Брингли нашел такую лазейку: он устроился охранником в нью-йоркский Метрополитен-музей. Прошел собеседование, обучение, сдал экзамен, портной в отделе униформы снял с него мерки. Зарплата небольшая, но есть пособие 80 долларов в год на носки, потому что охранники проводят на ногах по 8-12 часов в день. Книга «Вся красота этого мира» — это признание в любви к искусству, написанная охранником — человеком, который проводит рядом с картинами и скульптурами больше времени, чем кураторы и, пожалуй, художники. Согласитесь, такая аннотация обладает сокрушительным потенциалом, не меньшим, чем, например, у романа «Фатум. Гаер» — и она этот потенциал полностью отрабатывает. Книга состоит из размышлений об искусстве, красоте и времени, а также из наблюдений за собой и окружающими людьми — посетителями и другими охранниками. Брингли есть что сказать — он проработал в музее десять лет. Написана она местами иронично, но чаще здесь звучит интонация внутренней меланхолии и горечи, которую невозможно подделать, но можно лишь приобрести с жизненным опытом. Старший брат Патрика Брингли Том умер от рака — именно это событие ввело его в ступор. После него он не знал, что делать дальше с жизнью: не хотел убегать от горя и вообще не стремился ни к какому движению. А в музее от тебя ничего не требуется — можно просто поднимать глаза к прекрасным вещам и чувствовать печаль. Искусство — это машина по переработке страдания. Глядя на «Распятие» Бернардо Дадди, Брингли понимает, что картина о страдании и ни о чем другом: «Мы смотрим на нее, чтобы почувствовать огромную, безмолвную тяжесть страдания, иначе мы вообще не видим картины». Большая часть искусства напоминает об очевидном — о том, что мы уже и так знаем, но забываем, теряем из виду. Брингли позволяет себе быть профаном, когда описывает картины, и эта порой подчеркнутая неуверенность — одна из сильных сторон текста. Слишком многие полагают, что есть эксперты, которые знают все правильные ответы, пишет Брингли, но то, что находится в музее, касается почти любого аспекта человеческой жизни — здесь нет никаких экспертов. Произведения искусства рассказывают о понятиях, которые слишком масштабны и одновременно слишком сокровенны, чтобы их можно было описать несколькими словами. Человек может лишь подобраться к этой невыразимой сути, почувствовать ее пределы — и, может быть, научиться смирению перед непостижимостью и непроницаемостью мира. «Эй, Том, — как-то спрашивает Патрик Брингли своего брата-биоматематика, — что вызвало все это?» — имея в виду его болезнь. Тот отвечает, что прекрасная абстрактная математика, язык, который люди придумали на основе своих наблюдений, на самом деле описывает реальную природу. «Но чаще всего то, чем я занимаюсь, учит меня смирению. И нет, я не думаю, что у кого-то есть четкое представление о том, что вызывает саркому мягких тканей». Он задумался. «Что-то вызывает». Патрик Брингли вспоминает, как первый раз увидел «Жнецов» Питера Брейгеля: «Красота на картине, не была похоже на слова, а была похоже на краску — безмолвную, прямую и осязаемую, не подающуюся никакому переводу — краску».