Август нашего времени: ГКЧП и его тени Автор: А. О. Отношение к «путчу 1991 года» меняется вместе с российским обществом. Мы уже не празднуем, мы вздыхаем. А власть ещё 35 лет назад крепко усвоила: для неё страшен не столько «бессмысленный и беспощадный бунт» народа, сколько разброд и шатания внутри самой власти. В отличие от членов редакции и большинства читателей Рабкора я прекрасно помню эти дни. Мы с сыном гостили у моих родителей, и я тогда, каюсь, не очень следила за новостями. Позвонила подруге в Москву, чтобы уточнить планы нашей поездки в Крым (это был ещё Советский Союз), а она в ответ: «Какие билеты, какая поездка, в Москве танки!» Упс. «Путч, путч, путч, что же будет?» Дни напролёт у телевизора, тревожные перезванивания со знакомыми: «Неужели опять…». Пресс-конференция ГКЧПистов, Ельцин на танке, всеобщее возбуждение. Я лично знаю людей, метнувшихся в те дни в Москву «спасать демократию». Всеобщей была скорбь по троим погибшим: Владимиру Усову, Дмитрию Комарю и Илье Кричевскому. Их чествовали и оплакивали как героев. Кто помнит о них сегодня? Мало кто вспоминает знаменитые в те дни «трясущиеся руки Янаева». А тогда они были символом бессилия «тоталитарного прошлого». А бесконечная телетрансляция «Лебединого озера» запомнилась, но благодаря уже совсем другим мемам. Жаркие споры велись вокруг роли Михаила Горбачева: Он это сам и устроил, кинул пробный шар, авось, прокатит. Испугался, что далеко зашёл и дал заднюю, а сам устранился. Не вышло! — ликует сторонник «демократии». Власть нельзя отдать взаймы, он не мог это не понимать. Похоже, обманули Горби. А народ его спас! Да не народ спас Горби, а Ельцин отстоял свою власть. Как по мне, так, кто бы ни победил, мы точно наплачемся ещё — пророчествует одна из собеседниц. Назовём её Кассандрой. В тогдашних спорах о политике сталкивались не столько идеологии, сколько энтузиазм перемен и страх перед ними. Но близок уже был 1992 год с его «шоковой терапией», когда всей стране стало не до политики. Политикой и до этого распоряжались не граждане, но с 1992 года они перестали её даже обсуждать. Россияне порой путают события 1991 и 1993 годов. Согласно исследованию ФОМ, проведённому ещё в 2006 году, 12% респондентов, вспоминая 19–21 августа 1991 года, на самом деле описывали события 3–4 октября 1993 года: «обстрел Белого дома из танков, горели некоторые этажи»; «громили телецентр». В 1993 году ужас перед политикой и страстное желание закрыться от всего, что с ней связано, получили постоянную прописку в российском обществе. Детали забылись, травма осталась. Путчистский август довольно быстро потерял в глазах россиян ореол героической защиты свободы. Исследования Левада-центра* показывают, что уже в 1994 году доля респондентов, назвавших поражение ГКЧП «победой демократической революции, покончившей с властью КПСС», была всего 7%, и в последующие годы ситуация не менялась. Большинство ответов распределялось между вариантами «Трагическое событие, имевшее гибельные последствия для страны и народа» и «Просто эпизод борьбы за власть в высшем руководстве страны». В 1999 году на фоне тотального разочарования в Ельцине эти оценки почти сравнялись: 38% и 40%. А в 2021 году уже 43% опрошенных оценили события 1991 года как трагические и гибельные для страны, и только 10% ответили, что это была победа демократии. Менялась интонация публикаций в прессе. Победные настроения уже к середине 1990-х сменились разговорами о катастрофе и о том, что в августе проиграла вся страна. В 2000-е годовщина постепенно стала поводом для исторической рефлексии без тени торжества. Постепенно акцент сместился с «победы демократии» на «распад великой державы». После Крыма стало заметно не столько прямое оправдание путчистов, сколько некоторое сочувствие к их мотивам — «они пытались спасти страну». Я думаю, что август 1991-го был победой. Но не свободы. Это была, скорее, победа нашего страха перед необходимостью за неё бороться. Мы победили путч, но вскоре научились бояться самой политики. И тень августа 1991-го до сих пор с нами. * Признан Минюстом РФ иноагентом.