На этих выходных я ездила в Ясную Поляну. Отношения с Львом Николаевичем у меня всю жизнь были сложные и неоднозначные. В детстве, читая его сказки, я злилась, что еще один какой-то пыльный дед читает мне мораль и нравоучения. Потом в подростковом возрасте я регулярно получала 4 за сочинения по литературе, с пометкой нашей учительницы Инны Ивановны, что я пишу толстовскими предложениями на страницу, с обилием знаков препинания и мыслью, которую сложно воспринимать, и надо дробить и делать проще. И от этого проще у меня сводило скулы, потому что проще быть я не могла, ибо с 9 лет я читала Тургенева, а с 11 - Канта и Гегеля. Далее был «Война и мир», который поразил меня размахом мысли и осознанием, что история делается не только Наполеонами, но и тем, как люди пьют чай, женятся, ошибаются, теряют и вдруг становятся лучше. Что мысль может быть огромной, не переставая быть точной; что автор не объясняет жизнь формулой, а показывает ее в движении - и в этом больше философии, чем в любом трактате. Потом кризис 30 и «Анна Каренина» - депрессия, женская идентичность, тема брака и семьи, столкновение индивидуального бессознательного с коллективным, нарциссизм и потеря себя в отношениях, неслучившаяся индивидуация. И вот сейчас, к рубежу середины жизни, Толстой возвращается ко мне с «Воскресеньем», его дневниками, воспоминаниями и письмами, его духовными и морально-нравственными терзаниями и поисками, его честностью перед самим собой и людьми, небезразличием. Его кризис веры, инакомыслие, религиозные идеи высокого человеколюбия, которые не нашли поддержки и интереса среди дворянства. Отлучение от церкви, верность себе, бесконечная внутренняя работа и борьба с тьмой. Толстой всю жизнь искал себя. Полжизни он смотрел не в ту сторону, думая, что его призвание сначала в философии, потом в богословстве, потом в языках, потом в помещичестве. Он не видел, что писательство - его путь индивидуации. Он писал, но до 40 искал себя не там. Понимание пришло не с успехом и славой, оно пришло тогда, когда на пике мировой славы и всестороннего благополучия он пережил глубокий духовный кризис, заставивший его усомниться в самом смысле жизни и в собственном писательстве. Это произошло, когда Толстой, уже будучи автором «Войны и мира» и «Анны Карениной», вдруг осознал, что внешний успех не дает ответов на главные вопросы. Именно тогда он написал «Исповедь» - произведение, которое сам называл своим «вторым рождением». В нем он признавался, что долгие годы считал писательство пустяками, но продолжал писать, потому что это заглушало в душе вопросы о смысле жизни. Кризис заставил его увидеть в литературе не средство для славы и денег, а единственный доступный ему способ искать правду и выражать ее. Так писательство перестало быть для него не тем занятием и стало путем индивидуации - сознательного движения к собственной сути, где творчество неотделимо от нравственного поиска. Как часто мы смотрим не туда, не видя перед носом простое свое, блуждая в темноте с ощущением, что вот где-то там еще через одно усилие я и найду себя. И в этом метании и блуждании мы ближе к Толстому, чем нам кажется. Не к его масштабу, а к его способу искать: с честным усилием, с надеждой, что еще немного и найдешь. И часто самое «свое» лежит не вдали, а в том, что мы делаем повторно, почти автоматически, без гордости за это. Оно простое настолько, что не тянет на призвание. ❓ А у вас есть писатели, художники и др. великие люди, которые открываются для вас по-разному через призму прожитых лет?