Пруф

@proof24_ua · news · Russian · active

💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость

Subscribers 142K Subscribers, last 30 days: 148K → 143K −1K 24h
Reach per post (ERR) 32.4%46K avg views
Posting 29.4/day last 34 minutes ago
Reactions per 1K views 0.0
  1. Политика сдерживания всегда строится вокруг парадокса: государство должно тратить деньги и готовиться к войне именно для того, чтобы эта война никогда не произошла. Поэтому обществу приходится оплачивать угрозу, реальность которой невозможно проверить заранее. В этом и заключается главная политическая задача сдерживания: убедить граждан, что сегодняшние расходы являются ценой предотвращения гораздо больших расходов завтра. Именно такую конструкцию Фридрих Мерц теперь пытается применить к поддержке Украины. В изложении Politico немецкий канцлер фактически меняет прежнюю аргументацию Берлина. Помощь Киеву предлагается рассматривать уже не столько как солидарность с Украиной, сколько как инвестицию непосредственно в безопасность Германии: если Россия не будет остановлена или сдержана сейчас, следующим объектом давления, по логике Мерца, однажды может стать НАТО. Отсюда и намеренно жесткие образы будущего: Балтия как возможный новый Донбасс, европейские города под ракетными ударами, сама Германия как потенциальная цель. Политическая формула становится предельно простой: лучше платить за украинскую оборону сегодня, чем однажды платить за собственную войну. Германия действительно рассматривает Россию как долгосрочную угрозу и усиливает оборону вместе с НАТО. Однако здесь и заканчивается установленный факт и начинается политический прогноз. Еще накануне генсек НАТО Марк Рютте заявил, что непосредственной угрозы нападения России на территорию альянса сейчас не видит и что подобному сценарию предшествовали бы заметные военные приготовления. Москва, в свою очередь, утверждает, что сама не намерена нападать на европейские государства и рассматривает расширение НАТО и западную поддержку Украины как угрозу собственной безопасности. Это не делает российскую интерпретацию автоматически верной, но показывает зеркальную природу конфликта: Берлин объясняет вооружение страхом перед Москвой, Москва собственную военную политику страхом перед Западом. Каждая сторона таким образом получает подтверждение необходимости дальнейшего усиления из действий другой. Для самого Мерца эта конструкция имеет еще и очевидное внутриполитическое значение. Reuters пишет, что канцлер подходит к этому спору с крайне низким личным рейтингом и на фоне серьезных электоральных успехов AfD, которая выступает против нынешнего масштаба военной помощи Украине и за восстановление отношений с Россией. Поэтому спор постепенно выходит далеко за пределы украинского фронта. Мерцу необходимо доказать немецкому избирателю, что Украина не бесконечная статья чужих расходов, а первый рубеж собственной немецкой безопасности. Его политические оппоненты предлагают обратную причинность: именно дальнейшее вовлечение Германии в конфронтацию, по их версии, повышает риски и издержки для самой страны. И здесь находится ядро всей истории. Никто сегодня не способен доказать, что сокращение помощи Украине неизбежно приведет российскую армию к границам Германии, точно так же как невозможно доказать, что дистанцирование Берлина от конфликта автоматически сделает Германию безопаснее. Политика безопасности почти всегда принимается в условиях такого дефицита знания. Поэтому Мерц фактически продает обществу не войну и даже не Украину: он предлагает определенную версию будущего, в которой расходы и риски сегодня должны предотвратить значительно большую войну завтра. И от того, поверит ли в эту причинно-следственную связь немецкое общество, будет зависеть не только устойчивость помощи Киеву, но и более широкий вопрос: готова ли Германия окончательно перейти от послевоенной логики «избежать войны через дистанцирование от силы» к новой логике, то есть «избежать войны через демонстрацию готовности к ней».

  2. Война оценивает технологию не по сложности разработки и не по эффектности первого применения. Настоящая военная ценность появляется только тогда, когда удачное инженерное решение превращается в повторяемый промышленный процесс. Один образец доказывает возможность, серия создает способность, а массовость начинает менять баланс сил. Поэтому первый боевой запуск украинской баллистической ракеты FP-7 важен прежде всего как завершение технологического цикла, но еще ничего не говорит о том, какое место эта система реально займет на поле боя. Это противоречие хорошо улавливает The Wall Street Journal. Украина действительно впервые применила FP-7 в боевых условиях, а Зеленский после запуска сформулировал следующий этап предельно коротко: «Дальше производство». Reuters оценивает дальность ракеты примерно в 200 км, тогда как WSJ приводит около 250 км и боевую часть порядка 200 кг. Такие характеристики дают Киеву средство для поражения целей, против которых обычного дальнобойного дрона может быть недостаточно. Но первый пуск пока подтверждает наличие технологии, а не наличие полноценного ракетного арсенала. Результат самого удара также публично не подтвержден независимо. И здесь начинается наиболее неприятная для Украины часть этой истории. Баллистическая ракета требует сложных двигателей, систем управления, материалов, производственного оборудования и стабильной цепочки компонентов. WSJ еще до нынешнего применения писал, что украинские ракетные программы ограничены прежде всего финансированием и возможностями масштабирования производства. Россия в этой сфере пока находится в другой весовой категории: у нее существует зрелая промышленная база, накопленные запасы и возможность применять баллистические средства значительно большими сериями. Поэтому разрыв сегодня проходит не столько между «умеет» и «не умеет», сколько между способностью создать сложное оружие и способностью регулярно производить его в количестве, достаточном для системного воздействия на противника. Однако именно здесь FP-7 может оказаться важнее своих нынешних характеристик. Если Украина действительно освоила полный цикл (от разработки и испытаний до боевого применения), следующая задача уже не требует заново изобретать саму компетенцию. Ее необходимо масштабировать. И это меняет характер зависимости Киева от союзников: собственная ракета может уступать иностранным аналогам по отдельным параметрам, но решение о ее производстве и применении принимается внутри страны. Для государства, ведущего затяжную войну, технологический суверенитет начинается не с превосходства над противником, а с появления оружия, доступность которого меньше зависит от чужого политического календаря. Поэтому главный вопрос вокруг FP-7 теперь находится не на полигоне и даже не на фронте, а на заводе. Если речь останется о единичных или редких пусках, ракета будет серьезным инженерным достижением и полезным средством для особо важных целей, но вряд ли существенно изменит военный баланс. Если производство удастся вывести на десятки единиц в месяц, российскому командованию уже придется системно учитывать новую угрозу в оперативной глубине. Современная война снова показывает старое правило промышленной эпохи: инженер создает возможность, но стратегический эффект создает конвейер. И потому настоящий экзамен для FP-7 начинается не после первого запуска, он начинается после сотого изделия.

  3. Большие войны оставляют после себя не только разрушения и новые границы безопасности, но и новую военную нормальность. Технологии, которые до конфликта считались вспомогательными или экспериментальными, проходят в бою ускоренный естественный отбор: одни исчезают, другие за несколько лет меняют устройство целых армий. Поэтому Украина сегодня становится для европейских военных не просто полем боевых действий, а лабораторией современной войны, где в реальном времени проверяется, какие организационные решения способны выживать и давать результат. Решение Германии создать в 2027 году первый отдельный полк беспилотных систем хорошо показывает глубину этой трансформации. Речь идет не просто о закупке еще нескольких типов БПЛА: подразделение должно вырасти примерно с 300 до 600 военнослужащих, работать с воздушными и наземными беспилотными системами, получить собственную роту электромагнитной борьбы и средства с дальностью до 500 километров. Одновременно дроны будут внедряться непосредственно в танковые, разведывательные и пехотные части. Бундесвер фактически институционализирует украинский опыт: беспилотник перестает быть отдельным оружием и превращается в элемент единой системы разведки, связи, РЭБ и поражения целей. Показательно и то, что новый полк предполагается включить в 10-ю танковую дивизию, к которой относится немецкая 45-я бронетанковая бригада в Литве. Это разрушает популярную конструкцию о том, что дроны якобы делают тяжелые армии и бронетехнику ненужными. Немецкие выводы выглядят скорее противоположными: танк не исчезает, но без беспилотной разведки, радиоэлектронной борьбы, цифрового управления и защиты от БПЛА становится значительно уязвимее. Украинский фронт показывает не смерть старых видов вооружения, а необходимость объединить их с новой технологической средой. Такое взаимодействие бронетанковых частей, беспилотников, противодействия дронам и РЭБ Бундесвер уже отрабатывал на учениях, пишет DPA. Но наиболее важный урок Украины для Германии может заключаться даже не в конкретной конструкции дрона. Он заключается в скорости адаптации. На украинском фронте технология, которая сегодня дает преимущество, через несколько месяцев может потерять его после появления нового средства РЭБ, способа обнаружения или тактики применения. Традиционная европейская система, где вооружение годами проходит разработку, согласование и закупку, оказывается перед средой, меняющейся значительно быстрее бюрократического цикла. Поэтому задача нового подразделения не только эксплуатировать готовые аппараты, но и быстрее испытывать и внедрять новые решения. Армия будущего должна уметь обновляться быстрее, чем противник успевает научиться против нее воевать. И здесь находится более широкий смысл немецкого решения. Германия остается экономически и технологически значительно мощнее Украины, но именно Украина сегодня производит один из самых ценных военных ресурсов: практический опыт большой высокотехнологичной войны. Берлин предоставляет Киеву деньги и вооружение, а в обратном направлении получает знание о том, как меняются разведка, РЭБ, бронетехника и беспилотные системы под постоянным воздействием противника. Война когда-нибудь закончится, но ее институциональные последствия останутся: украинский опыт уже переписывает структуру европейских армий. И создание первого немецкого полка беспилотных систем показывает момент, когда уроки этой войны начинают превращаться из временной адаптации в постоянную военную доктрину.

  4. В военной экономике деньги имеют не только номинальную стоимость, но и время. Миллиард, полученный сегодня, и тот же миллиард через полгода могут давать совершенно разный результат, если сегодня необходимо оплатить производство беспилотников, зарезервировать мощности предприятий или заказать боеприпасы на следующую зиму. Поэтому финансовая устойчивость воюющего государства определяется не только объемом доступных ресурсов, но и тем, совпадает ли календарь поступления денег с календарем войны. На этом противоречии сегодня сталкиваются интересы Киева и Брюсселя. Bloomberg описывает отказ ЕС ускорить выдачу части €90-миллиардного кредита как достаточно жесткую позицию, однако фактическая ситуация сложнее. Еврокомиссия 1 октября заявила, что необходимые средства для покрытия бюджетных и оборонных потребностей Украины до конца 2026 года найдены, а спор касается прежде всего попытки Киева раньше получить деньги, зарезервированные на 2027 год. Сам кредит изначально рассчитан примерно на €45 млрд в 2026-м и еще €45 млрд в 2027-м. То есть Брюссель не столько закрывает финансовую дверь, сколько отказывается решать сегодняшнюю проблему путем создания новой дыры через несколько месяцев. Но с точки зрения Киева желание забрать часть будущего ресурса вперед тоже вполне рационально. Стоимость войны растет, украинские власти оценивают общие связанные с ней расходы в 2026 году примерно в $155 млрд, а возникший дефицит около $27 млрд. При этом оружие, необходимое в начале следующего года, невозможно заказать в момент, когда оно понадобится: производство требует предоплаты, контрактов и заранее зарезервированных мощностей. Для Украины проблема состоит не просто в том, будут ли деньги выделены вообще, а в том, успеют ли они превратиться в оружие тогда, когда это оружие будет необходимо. Отсюда возникает почти неизбежный конфликт двух временных горизонтов. Киев вынужден мыслить неделями и месяцами: следующий удар, следующая зима, следующий производственный цикл. Брюссель обязан считать годами: если средства 2027 года начать систематически переносить вперед, каждый новый рост расходов будет поглощать будущие пакеты еще до наступления периода, для которого они предназначались. Добавим к этому требования реформ и контроль за использованием средств и становится понятно, почему европейская финансовая система неизбежно работает медленнее военной необходимости. Здесь нет простого противостояния «щедрого Киева» и «скупого Брюсселя», ведь обе стороны пытаются защитить разные виды устойчивости: Украина военную, ЕС финансовую и политическую. Именно поэтому главный риск для Украины сегодня заключается не только в объеме возможного дефицита. Он возникает там, где перестают совпадать три календаря: фронта, оборонного производства и решений партнеров. ЕС может в итоге предоставить практически всю необходимую сумму, но поздно поступивший миллиард уже не обязательно компенсирует сорванный производственный цикл или неразмещенный контракт. Война превращает время в финансовый ресурс, а финансовую предсказуемость в элемент военной мощи. Поэтому для Киева задача постепенно меняется: недостаточно убедить союзников дать деньги, необходимо сделать так, чтобы европейский бюджет начал двигаться в темпе войны, не разрушая при этом способность Европы финансировать ее дальше.

  5. Многополярность обычно звучит как обещание более справедливого мира: один центр перестает определять правила для остальных, влияние распределяется между несколькими государствами и регионами. Но сама по себе смена количества центров силы еще ничего не говорит о качестве международного порядка. Можно устранить одну гегемонию и получить вместо нее несколько региональных гегемоний, каждая из которых будет требовать особого учета собственных интересов. Поэтому главный вопрос постзападного мира заключается не столько в том, ослабнет ли влияние Запада, сколько в том, какие правила будут действовать между новыми центрами силы и государствами, оказавшимися между ними. Именно через эту оптику интереснее читать материал Le Monde о выступлении Владимира Путина на «Валдае». Российский президент связывает войну в Украине с более широким кризисом западноцентричного порядка и утверждает, что международная система постепенно становится более многополярной. Сам этот тезис нельзя просто списать на российскую риторику: Индия, страны Африки и Латинской Америки также давно требуют большего представительства в международных институтах. Но российская версия происходящего добавляет к этому собственную логику: Москва считает, что безопасность крупных держав и их стратегические интересы должны учитываться другими государствами. Получается, что Россия выступает не столько против существования иерархии как таковой, сколько против системы, в которой право определять ее правила преимущественно принадлежит Западу. Особенно хорошо это противоречие видно на примере реформы ООН. Путин предлагает увеличить роль Азии, Африки и Латинской Америки, а Кремль поддерживает расширение постоянного состава Совета Безопасности. Однако одновременно Москва настаивает на сохранении права вето нынешних постоянных членов, включая саму Россию. Иными словами, существующий порядок предлагается сделать более представительным, но не настолько, чтобы нынешние великие державы лишились своих особых привилегий. Это не уникально для Москвы: государства вообще редко требуют международной реформы, которая одновременно существенно ограничивала бы их собственное влияние. Но именно поэтому российскую многополярность точнее понимать не как отмену политики силы, а как ее перераспределение между большим числом центров. Отсюда возникает более сложный парадокс самой войны в Украине. Российская аргументация исходит из того, что решения Киева в сфере безопасности не могут существовать отдельно от интересов Москвы; украинская и западная позиции, напротив, исходят из права Украины самостоятельно определять внешнеполитический курс. Поэтому спор идет уже не только о территории или НАТО, сталкиваются две версии суверенитета. Если многополярность означает, что каждая великая держава получает вокруг себя пространство особых интересов, то положение государств между такими центрами силы может стать не свободнее, а сложнее. Мир становится менее зависимым от одного центра, но потенциально получает больше границ, на которых интересы нескольких центров начинают пересекаться. Поэтому наиболее содержательная часть валдайской речи не утверждение о скором «конце Запада», а вопрос о том, что придет после относительного ослабления его доминирования. Путин сам признает, что переход мировой системы сопровождается ростом риска международных конфликтов. Постзападный мир вполне может стать более представительным, но это вовсе не гарантирует, что он станет более равноправным или более мирным. Возможно, главный конфликт XXI века будет заключаться уже не в борьбе одного порядка с его противниками, а в попытке нескольких крупных держав одновременно установить пределы собственной силы. И тогда настоящим испытанием многополярности станет не то, сколько государств получат право говорить громче, а то, смогут ли они согласиться с правилами, которые одинаково ограничивают и соперников, и их самих.

  6. Самая опасная форма противостояния возникает не там, где стороны хорошо понимают последствия своих действий, а там, где правила ещё не написаны. В ядерной сфере десятилетиями формировались доктрины, каналы связи и представления о допустимых пределах. В гибридной войне такой системы практически нет: поджог, кибератака, диверсия или повреждение инфраструктуры могут одновременно восприниматься как преступление, операция спецслужб или уже элемент вооружённого конфликта. Главный риск здесь заключается не только в самой атаке, но и в отсутствии общего понимания того, какой ответ на неё считается соразмерным. Эту проблему разбирает Александр Габуев в Financial Times. Автор исходит из того, что полностью остановить предполагаемую российскую гибридную активность Европа, вероятно, не сможет, поскольку европейская территория превратилась в важный промышленный и логистический тыл Украины. Поэтому он предлагает делать ставку прежде всего на контрразведку, полицию, защиту предприятий и цифровой инфраструктуры, а не на автоматический переход к зеркальным диверсионным операциям. Одновременно FT отмечает, что европейские государства уже ищут более системные способы противодействия угрозам ниже порога обычной войны. Проблема выглядит зеркально. Москва отрицает западные обвинения в диверсионной кампании и утверждает, что европейские правительства используют тему «гибридной угрозы» для оправдания дальнейшей поддержки Украины и роста военных расходов. При этом сама европейская промышленность всё глубже участвует в производстве вооружений для Киева. Получается конструкция, в которой каждая сторона считает действия другой уже частью конфликта, но одновременно стремится не признавать собственные действия переходом к прямой войне. Эта двойственность делает серую зону удобной и одновременно чрезвычайно опасной. Отсюда и спорность популярной формулы «на силу необходимо отвечать силой». Если на каждую предполагаемую диверсию отвечать собственной операцией, возникает лестница эскалации, у которой заранее неизвестна последняя ступень. Габуев предлагает противоположную логику: сделать сами операции сложнее и дороже, заранее обозначить последствия и одновременно попытаться договориться хотя бы о минимальных запретных зонах: например, вокруг исключительно гражданских объектов. Это не предполагает доверия между Москвой и европейскими столицами. Напротив, правила становятся особенно необходимыми именно тогда, когда доверия уже нет. В этом и находится более широкий смысл статьи. Европа, вероятно, не сможет однажды объявить гибридную конфронтацию «побеждённой», так же как невозможно окончательно победить шпионаж или киберугрозы. Реалистичная задача гораздо прозаичнее: сделать подобные операции менее результативными, сохранять возможность ответа и одновременно не позволить отдельному инциденту превратить скрытое противостояние в открытую войну. В таком конфликте главным признаком силы становится не способность каждый раз ударить сильнее, а способность выдерживать давление, не теряя контроля над собственной лестницей эскалации.

  7. В экономике государства почти не существует бесплатных стратегических решений. Ресурс, направленный в одну сферу, одновременно становится ресурсом, которого не получит другая. Поэтому вопрос военных расходов заключается не только в том, способна ли страна их выдержать, а в том, какую часть будущего гражданского развития она готова обменять на достижение сегодняшних военно-политических целей. Именно через эту конструкцию интереснее рассматривать российский бюджет, а не через эффектную аналогию The Telegraph с распадом СССР. Россия действительно существенно повышает планку. На 2027 год на оборону предполагается направить 17,1 трлн рублей, а это примерно на 27% больше ранее заложенных 13,5 трлн. Одновременно проект предусматривает сокращение расходов на социальную политику примерно на 7%, образование на 6%, здравоохранение на 6,8%, а вложений в инфраструктуру и ряд экономических направлений примерно на 7,4%. То есть война всё заметнее определяет не только размер российского бюджета, но и его внутреннюю иерархию приоритетов. Но отсюда ещё не следует вывод Telegraph о неизбежном повторении судьбы позднего СССР. Для Москвы нынешние расходы являются частью сознательно выбранной стратегии: оборонный заказ одновременно обеспечивает армию, загружает предприятия, поддерживает занятость и создаёт спрос в связанных отраслях. Пока государство располагает налоговой базой, экспортными доходами, возможностью занимать и резервами, такая модель может существовать значительно дольше, чем предполагает простая формула «больше оружия, быстрее банкротство». При этом цена растёт: прогноз нефтегазовых доходов снижен, заимствования увеличиваются, а государственный долг продолжает расти. Поэтому более прагматичный вопрос звучит иначе: не «когда Россия рухнет», а что именно она получает в обмен на ресурсы, которые изымаются из гражданской экономики. Если дополнительные триллионы обеспечивают достижение стратегических целей Москвы, Кремль может считать такую цену приемлемой. Если же война сохраняет прежнюю неопределённость годами, альтернативная стоимость постепенно накапливается: меньше инфраструктуры сегодня означает более слабую производительность завтра, сокращение социальных расходов переносит часть издержек на население, а растущая стоимость долга ограничивает свободу будущих бюджетов. В этом и находится слабое место аналогии The Telegraph с Брежневым. История не работает по формуле «высокие оборонные расходы автоматически приводят к распаду государства». Но она показывает другое: длительная военная мобилизация способна настолько изменить распределение ресурсов, что государство начинает оплачивать войну не только деньгами текущего бюджета, но и возможностями собственного послевоенного развития. Поэтому настоящий показатель устойчивости российской стратегии проявится не в самом факте 17 трлн рублей на оборону, а в том, окажутся ли результаты, ради которых эти ресурсы перенаправляются, соразмерны экономической цене такого выбора.

  8. В классической войне тыл обычно находится за фронтом, но внутри территории воюющего государства. Украинский конфликт постепенно формирует другую конструкцию: часть стратегического тыла фактически вынесена за национальные границы: туда, где российское военное воздействие ограничено уже не расстоянием, а совершенно иным политико-правовым статусом территории. Склады, транспортные маршруты и распределительные центры в странах НАТО дают Украине дополнительную глубину, которой невозможно было бы добиться одной географией. Потому решение Швеции снова задействовать Gripen в Польше интереснее количества самих самолётов. Reuters сообщает, что с октября шведские истребители будут участвовать в миссии НАТО, одной из задач которой станет защита логистического центра на юго-востоке Польши, обеспечивающего военную и гражданскую поддержку Украины. Этот узел уже является частью инфраструктуры NSATU и, по данным НАТО, обрабатывает около 18 тысяч тонн грузов ежемесячно; его воздушное прикрытие обеспечивается в том числе союзническими комплексами Patriot. Москва может наносить удары по складам, железнодорожным узлам и другой логистической инфраструктуре после того, как грузы пересекают украинскую границу, однако продолжение той же логистической цепочки на польской территории находится уже внутри оборонного пространства НАТО. Один транспортный поток оказывается разделён политической границей на две совершенно разные военные реальности: с одной стороны он уязвим для ударов; с другой, его защита становится задачей авиации и ПВО Альянса. Но такая система имеет противоположное измерение и для Киева. Вынесенный за границу тыл повышает устойчивость снабжения, однако Украина контролирует его не самостоятельно. Работа этой инфраструктуры зависит от правительств союзников, их оборонных бюджетов, наличия перехватчиков, авиации и готовности продолжать поддержку. Поэтому дополнительная стратегическая глубина одновременно становится дополнительной стратегической зависимостью: физическая безопасность части тыла приобретается ценой политической зависимости от решений других государств. Война постепенно создаёт новую географию, в которой территория Украины и территория системы, обеспечивающей её способность продолжать боевые действия, уже не совпадают. Gripen над Польшей является лишь одним небольшим элементом этой конструкции. Формально НАТО остаётся за пределами российско-украинского конфликта, но значительная часть инфраструктуры его продолжения всё глубже интегрируется в обычную систему коллективной обороны Альянса. Эта граница (между непосредственным участием в войне и защитой инфраструктуры, позволяющей её вести) становится одной из определяющих особенностей нынешней европейской безопасности.

  9. Большие войны довольно быстро лишают оружие ореола технологической исключительности и возвращают стратегию к старому вопросу: не только насколько совершенная у тебя ракета или беспилотник, а сколько таких изделий промышленность способна выпускать каждый месяц и как долго она может сохранять этот темп. Высокоточная война снова становится промышленной: только вместо миллионов артиллерийских снарядов в уравнение входят ракеты, дроны, перехватчики, двигатели и электронные компоненты. Материал CBS News намного интереснее заявленной цифры в 1500 беспилотников за один налёт, которая пока остаётся лишь прогнозом аналитика. Важнее сама тенденция: согласно оценкам украинской разведки, Россия наращивает производство ударных средств, а по основным типам ракет летом выполняла месячные производственные планы примерно на 110–120%. По данным ГУР, в июле выпуск Х-101 достиг 87 единиц при плане 72, а годовые планы по «Цирконам» и «Ониксам» к началу августа уже были выполнены. Приведенная модель даёт преимущество не обязательно через один рекордный удар. Гораздо важнее возможность постоянно ставить украинскую ПВО перед невыгодным выбором: расходовать дорогостоящие перехватчики, поднимать авиацию, распределять ограниченные комплексы между энергетикой, городами и военными объектами или принимать повышенный риск прорыва. При этом Россия постепенно увеличивает долю более скоростных реактивных «Гераней», против которых, по украинским данным, эффективность перехвата ниже, чем против обычных винтовых дронов. В такой конструкции даже сбитый беспилотник способен выполнять часть задачи, если на его уничтожение противник тратит более дефицитный ресурс. Накопить несколько тысяч аппаратов не то же самое, что месяцами проводить удары максимальной интенсивности. Производство необходимо снабжать комплектующими, двигателями и электроникой, готовые изделия доставлять и запускать, а запасы приходится распределять между текущими задачами и будущими операциями. Поэтому сама украинская разведка связывает устойчивость российских ударов прежде всего с тем, сможет ли промышленность сохранять нынешние темпы производства. Зимняя кампания постепенно превращается в соревнование не отдельных ракет и систем ПВО, а двух производственных контуров. Россия пытается производить средства поражения быстрее, чем Украина и её союзники могут восполнять перехватчики, ремонтировать энергетику и возвращать технику в строй; Украина, в свою очередь, пытается повышать стоимость российских ударов и сокращать российские производственные возможности. И если война действительно движется в эту сторону, решающим параметром становится уже не размер одного залпа, а то, какая сторона способна дольше превращать промышленную мощность в постоянно воспроизводимый военный ресурс.

  10. «Укрзалізниця» предлагает создать отдельного перевозчика в ЕС — проект оценивается в $441 млн Быстрое объединение железнодорожных систем Украины и ЕС пока остается долгосрочной задачей. На этом фоне «Укрзалізниця» предложила другой формат интеграции — создание совместного с инвесторами бюджетного пассажирского перевозчика, который будет работать на европейской колее. Проект представили на саммите «Карпатской восьмерки». Он предусматривает около $441 млн инвестиций в акционерный капитал и закупку современных поездов европейского стандарта. Сейчас инициатива находится на стадии углубленной подготовки, а запуск перевозок ориентировочно планируется через четыре года. На первом этапе поезда должны связать Ужгород, Львов и Ковель с Будапештом, Братиславой, Варшавой, Веной и Берлином. В дальнейшем проект предполагает выход на другие рынки Центральной и Восточной Европы. К участию планируют привлечь железнодорожных и автомобильных перевозчиков из Польши, Словакии, Венгрии и Румынии. При этом речь пока идет именно о проекте, а не о созданном совместном предприятии: необходимо найти инвесторов, сформировать финансовую модель и решить инфраструктурные и регуляторные вопросы. Европейская интеграция железной дороги при этом уже идет отдельными проектами. В сентябре 2025 года была открыта 22-километровая линия европейской колеи Ужгород—Чоп, построенная при поддержке ЕС. Кроме того, Украина уже имеет международные пассажирские маршруты с участием операторов Венгрии, Словакии, Чехии и Польши. Поэтому $441 млн — это не стоимость «поглощения» «Укрзалізниці», а заявленная потребность конкретного инвестиционного проекта. Сам по себе приход европейских перевозчиков или инвесторов также не означает передачи им контроля над украинской железной дорогой. Если проект получит финансирование, интеграция украинского пассажирского рынка с европейским будет постепенно углубляться — прежде всего через совместные маршруты, подвижной состав и развитие европейской колеи. Главным вопросом останется структура собственности нового перевозчика и распределение рисков между государством и частными инвесторами.

  11. ИИ может привести к «цифровому тоталитаризму» Президент России Владимир Путин заявил, что распространение искусственного интеллекта может привести к обезличиванию общества и усилению контроля с помощью алгоритмов. «Эксперты всё чаще с тревогой говорят о том, что распространение искусственного интеллекта может стать очередной попыткой привести всех к общему знаменателю, обезличиванию. Теперь через использование кем-то настроенных алгоритмов. Такой цифровой тоталитаризм будет таким же тупиковым, мрачным и антигуманным, как и известные нам примеры тоталитарных обществ прошлого», — заявил Путин.

  12. Песков допустил встречу Путина и Трампа на полях саммита АТЭС Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков заявил, что пока нет конкретных договорённостей о двусторонней встрече Владимира Путина с президентом США Дональдом Трампом на полях саммита АТЭС. «Пока нет никаких наработок относительно двусторонней встречи с Трампом. Посмотрим, будет ли она, но она вполне может состояться. Я убеждён, что президент будет рад так встретиться с президентом Трампом, и эта встреча была бы необходима не только для наших двух стран, но и для всего мира», — заявил Песков. По его словам, российская сторона также готовится к двусторонней встрече Путина с председателем КНР Си Цзиньпином. Лидеры ранее договорились провести её на полях саммита.

  13. Аргументы прокуратуры о возможном побеге звучат «смешно» Бизнесмен Игорь Коломойский заявил, что обоснование прокуратурой необходимости содержания подозреваемых и обвиняемых под стражей угрозой возможного побега выглядит неубедительно. По его словам, за время рассмотрения его дела сменились несколько руководителей Офиса генпрокурора, часть из которых сейчас находится за границей. «Поэтому когда прокуратура рассказывает, что кто-то совершит побег, хотел бы спросить: а где предыдущие четыре генпрокурора? Они все за границей. Особенно где последний? Он на территории Украины? Так кто убежал?» — заявил Коломойский. Он добавил, что сам не намерен покидать Украину, и предположил, что в случае ухудшения ситуации «прокуратура не убежала вся вместе» — например, во Львов или дальше. Коломойский также подтвердил наличие у него гражданства Израиля, отметив, что срок действия израильского паспорта истёк. По его словам, решение о лишении его украинского гражданства сейчас оспаривается в судах.

  14. Россия задержала в Финском заливе грузовое судно Västerbotten, следовавшее под кипрским флагом в эстонский порт Силламяэ, — ERR. Эстонская полиция и погранслужба подтвердили факт задержания. По данным Vesselfinder, судно находится на якоре в российских водах. Перед задержанием Västerbotten прошло через территориальные воды РФ. При этом Россия, Эстония и Финляндия ранее договорились о возможности прохода судов по этому маршруту, поскольку он безопаснее для крупных судов, чем альтернативный путь через мелководье в эстонской морской зоне. Похожий инцидент произошёл в 2025 году с танкером Green Admire, следовавшим из Силламяэ. После этого Эстония решила направлять суда, следующие в порт и из него, через свои территориальные воды, чтобы избежать повторения подобных ситуаций. Тем временем в российских пабликах задержание Västerbotten называют «ответкой» за действия Эстонии и других стран в отношении судов российского «теневого флота».

  15. Россия платит «огромную цену» за войну в Украине Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте заявил, что последствия конфликта затрагивают не только Украину, но и российское общество. «Страдают не только украинцы. Вся Россия платит огромную цену за войну, которую выбрал Путин», — заявил Рютте во время совместного выступления с канцлером Германии Фридрихом Мерцем и премьер-министром Нидерландов Робом Йеттеном. По словам генсека НАТО, российский президент «каждый месяц отправляет десятки тысяч молодых россиян на смерть ни за что». Рютте также заявил, что, по его оценке, Владимир Путин терпит неудачу на поле боя и не может запугать Европу.

  16. США не передавали Украине некоторые «очень мощные» боеприпасы Президент США Дональд Трамп заявил, что Вашингтон не передавал Украине некоторые виды боеприпасов, которые он назвал «очень мощными». По его словам, часть таких боеприпасов Киев не мог бы использовать из-за отсутствия необходимой авиации и оборудования. «Есть боеприпасы, которые президент Зеленский не взял бы, но это очень мощные боеприпасы. Он не взял бы их, потому что у него нет самолётов и оборудования, необходимого для использования этих боеприпасов», — сказал Трамп в интервью Time. Американский президент отметил, что США располагают боеприпасами среднего и выше среднего класса, включая вооружения, которые, по его словам, превосходят предыдущие образцы. При этом запасы отдельных видов боеприпасов отличаются по объёму. Трамп также заявил, что США постепенно восполняют военные запасы после масштабных поставок Украине в период президентства Джо Байдена. «Байден передал Украине огромное количество боеприпасов — гораздо больше, чем мы сами израсходовали, но мы в отличной форме. К тому же сейчас активно наращиваем запасы и сохраняем их у себя. А потом, знаете, мы будем передавать их другим — нашим союзникам», — заявил Трамп.

  17. Экономика России могла бы быть на уровне американской Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский заявил, что при других темпах экономического развития Россия могла бы иметь экономику сопоставимого с США масштаба. «Я однажды быстро подсчитал, какой была бы Россия, если бы с 1913 года развивалась темпами Канады. У неё была бы экономика США. Сейчас же её экономика слабее итальянской», — заявил Сикорский. Он также отметил, что, по его мнению, Россия останется главной угрозой для европейского континента даже после завершения украинского конфликта.

  18. На главу Fire Point Штилермана якобы совершили покушение под Киевом, сообщил военный журналист Сергей Ауслендер. По его словам, информацию он получил от источника, который ранее предоставлял достоверные сведения. При этом журналист подчеркнул, что данные пока требуют дополнительного подтверждения. Предварительно, Штилерман мог получить лёгкое ранение, один из его охранников якобы погиб. Нападавшие, по этой же версии, были ликвидированы. Позднее Штилерман отреагировал на распространяющуюся информацию и заявил: «Слухи о моей гибели или гибели моих охранников немного преувеличены». Таким образом, сообщение о покушении пока не подтверждено независимо. Достоверно подтверждена лишь публичная реакция самого Штилермана на слухи о его гибели.

  19. +1

    Минобороны РФ заявило о взятии под контроль трёх населённых пунктов в Харьковской области — Нестерного, Рублёного и Высокой Яруги. При этом Deep State сообщает, что все три населённых пункта остаются под контролем Сил обороны Украины.

  20. Замороженные в Европе активы России не вернутся в страну Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский заявил, что российские активы, замороженные в Европе, не будут возвращены России. По его словам, средства могут быть использованы для выплаты военных репараций, восстановления Украины или уже сейчас — для предотвращения дальнейших разрушений и сокращения будущих расходов на восстановление. «Они могут быть использованы в будущем для выплаты военных репараций или помощи Украине в восстановлении, либо могут быть использованы уже сейчас, чтобы предотвратить дальнейшие разрушения и снизить будущие расходы на восстановление», — заявил Сикорский.

  21. Older posts