В статье Reuters фиксируется показатель, который потенциально важнее количества поврежденных российских НПЗ. Если производство бензина действительно опустилось примерно до 70% внутреннего потребления, украинские удары начинают воздействовать не только на отдельные предприятия, но и на способность системы поддерживать баланс внутреннего рынка. Однако между дефицитом производства и физическим отсутствием 30% необходимого бензина есть существенная разница. Во-первых, цифру Reuters нужно правильно интерпретировать. Производство на уровне 70% текущего потребления означает значительный разрыв между выпуском и спросом в конкретный период, но не обязательно немедленный дефицит такого же масштаба на АЗС. Россия может использовать коммерческие и государственные запасы, перераспределять продукцию между регионами, ограничивать экспорт, менять загрузку сохранившихся мощностей и административно управлять рынком. Поэтому 70%, прежде всего, показатель напряжения системы, а не утверждение, что стране уже физически не хватает 30% бензина. Тем более Reuters ссылается на два отраслевых источника, а не на открытую официальную статистику. Но если посмотреть на ситуацию с российской точки зрения, проблема становится серьезнее именно из-за повторяемости. По данным Reuters, производство вернулось примерно к уровню начала июля: пику первой волны топливного кризиса. Следовательно, ключевой вопрос уже не в том, способен ли конкретный НПЗ восстановиться после удара. Россия, вероятно, способна ремонтировать значительную часть повреждений. Вопрос заключается в том, успевает ли нефтеперерабатывающая система восстанавливаться быстрее, чем Украина наносит следующие удары. Если цикл «удар, ремонт, новый удар» становится постоянным, даже относительно небольшие повреждения начинают создавать накопительный эффект. Для Киева здесь появляется достаточно рациональная стратегия войны на истощение. Полностью уничтожить российскую нефтепереработку практически невозможно и, вероятно, не требуется. Гораздо реалистичнее постоянно заставлять Москву держать часть мощностей вне эксплуатации, расходовать ПВО на защиту огромного количества объектов, искать оборудование для ремонта и перераспределять топливо между гражданским сектором, промышленностью и государственными потребителями. Целью становится не уничтожение нефтяной отрасли, а превращение ее нормальной работы в постоянно оплачиваемую Россией проблему. При этом делать вывод о приближении российского экономического коллапса было бы преждевременно. Россия остается одним из крупнейших производителей нефти и располагает значительной перерабатывающей инфраструктурой. Государство может временно жертвовать экспортной маржой ради внутреннего рынка, вмешиваться в ценообразование и логистику. Более того, бензин лишь часть топливного баланса, тогда как для военной экономики особенно важно положение с дизельным и авиационным топливом. Настоящий стратегический эффект появится только в том случае, если дефицит переработки окажется продолжительным и начнет конкурировать за ресурсы с армией, промышленностью и экспортными доходами. И здесь возникает любопытная инверсия всей энергетической войны. Москва пытается сделать украинскую энергетику хронически нестабильной, вынуждая Киев постоянно восстанавливать генерацию и инфраструктуру. Украина постепенно пытается применить похожую логику к российской нефтепереработке. В обоих случаях задача состоит не обязательно в окончательном уничтожении объекта, а в том, чтобы противник никогда не успевал полностью восстановить систему до следующего удара. Поэтому цифра Reuters в 70% важна не сама по себе. Намного важнее посмотреть, где производство окажется через месяц-два. Если оно быстро вернется к нормальному уровню, российская система в очередной раз продемонстрирует способность поглощать удары. Если же каждая новая волна атак будет возвращать переработку к предыдущим минимумам быстрее, чем Россия ее восстанавливает, возникнет совершенно другая динамика. В войне на истощение решающим становится не размер нанесенного ущерба, а соотношение двух скоростей: скорости разрушения и скорости восстановления.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-
Важно читать статью The Washington Post вместе с предыдущими сообщениями Bloomberg и The Guardian о той же поездке Рэтклиффа. Тогда возникает более сложная картина: речь, похоже, идет не о том, что Вашингтон располагает доказательствами подготовки российского нападения на НАТО, а о том, что американцы опасаются изменения российского восприятия баланса сил после войны США с Ираном. Главный тезис WP именно такой: американская разведка получила сведения, согласно которым Кремль считает США ослабленными шестимесячной иранской кампанией и поэтому видит больше пространства для действий против Украины и американских интересов. Это принципиальное различие. Разведка, судя по изложению статьи, обнаружила не российский оперативный план, а предполагаемую оценку Кремлем возможностей противника. Более того, сама WP оговаривается: источники не раскрывают, как была получена эта информация и насколько ЦРУ уверено в ее достоверности. Поэтому превращать ее в доказательство подготовки какой-либо конкретной российской эскалации преждевременно. Война с Ираном расходует именно те американские ресурсы, которые имеют значение одновременно для Украины, Ближнего Востока и потенциального конфликта в Азии: перехватчики Patriot, Tomahawk, ATACMS, беспилотники и производственные мощности. Если Москва действительно считает американские запасы ограниченными, ей необязательно делать вывод «США больше не способны воевать». Достаточно предположить другое: предельная стоимость еще одного кризиса для Вашингтона выросла, а следовательно, увеличилось пространство для давления внутри украинского театра. Именно поэтому поездка директора ЦРУ выглядит интереснее обычного дипломатического контакта. По версии источника WP, Рэтклифф приехал не столько предупредить Кремль о последствиях нападения на НАТО, сколько изменить российский расчет: эскалация на Украине, заявил он, может дать обратный результат и сблизить Трампа с Зеленским. Это уже классическая коммуникация сдерживания. Вашингтон фактически сообщает Москве: не путайте нашу перегруженность с отсутствием политической воли, потому что чрезмерное давление способно изменить американскую политику в направлении, противоположном желаемому Кремлем. Но здесь возникает парадокс, который сама статья практически не развивает. Чтобы убедить Москву, что Америка не ослаблена, Вашингтон отправляет в российскую столицу директора ЦРУ, причем впервые с 2021 года. Сам факт необходимости такого визита показывает, что американцы считают российское восприятие собственной перегруженности достаточно серьезной проблемой. Сдерживание существует не только в количестве ракет. Оно существует в голове противника: важно не сколько ресурсов у США на самом деле, а сколько ресурсов Москва считает Вашингтон готовым и способным использовать. На этом фоне особенно показательны одновременно три публичных сигнала. WP пишет о предполагаемом ощущении Кремлем американской слабости; Bloomberg сообщает, что европейские разведки не видят признаков подготовки России к обычному нападению на НАТО; сам Трамп говорит, что Путин «не собирается нападать на территорию НАТО». Эти утверждения не противоречат друг другу. Из них складывается другая модель: Запад опасается не запланированной большой российско-натовской войны, а того, что Москва может постепенно расширять допустимые для себя пределы риска, считая США временно перегруженными. И это гораздо интереснее разговоров о том, кто «слаб» или «силен». Великие державы редко ждут абсолютной слабости противника: они используют относительные окна возможностей. Иран заставляет США расходовать дефицитные ресурсы; Украина связывает российские ресурсы; Европа пытается одновременно перевооружаться и поддерживать Киев; Китай наблюдает за тем, сколько внимания Вашингтон способен уделять нескольким театрам одновременно. Современное истощение не ситуация, когда у государства заканчиваются ракеты. Это ситуация, когда одна и та же ракета одновременно нужна ему в Киеве, Тель-Авиве и потенциально в Тайбэе. Поэтому поездка Рэтклиффа может быть признаком не приближения российской атаки на НАТО, а возвращения к куда более старой логике соперничества сверхдержав. Москва проверяет, насколько далеко можно двигаться, не вызывая американского ответа; Вашингтон пытается убедить Москву, что предполагаемого окна возможностей не существует. Самые опасные моменты начинаются не тогда, когда одна сторона действительно становится слабой, а когда другая сторона ошибочно решает, что она стала слабой.
-
В европейской политике постепенно происходит важная подмена понятий: несогласие с нынешней политикой в отношении России все чаще описывается не как альтернативная внешнеполитическая позиция, а как доказательство симпатий к Кремлю. Через эту конструкцию The Telegraph объединяет АдГ в Германии, «Национальное объединение» во Франции, Партию свободы в Австрии и даже британских реформистов. Но если партии с подобной повесткой действительно получают десятки процентов голосов, вопрос уже не только в их отношении к Путину. Возникает более неприятный для европейского мейнстрима вопрос: почему значительная часть собственных избирателей больше не принимает внешнеполитический консенсус своих правительств? The Telegraph объясняет происходящее прежде всего «русофилией»: историческими связями восточных немцев с Россией, дешевым российским газом, прежними контактами европейских политиков с Москвой и заявлениями о необходимости отмены санкций. Такая динамика действительно выгодна Кремлю: Москве необязательно убеждать Европу в собственной правоте, достаточно, чтобы внутри самой Европы росло число избирателей, считающих цену конфронтации с Россией выше ее предполагаемой пользы. Если такие партии придут к власти хотя бы в нескольких крупных странах, поддерживать единую санкционную и украинскую политику ЕС станет значительно сложнее. Но называть весь этот процесс результатом пророссийских настроений слишком удобно. Избиратель АдГ может голосовать за нее из-за миграции, экономики или недоверия к традиционным партиям; французский избиратель «Национального объединения» из-за внутренней политики; австриец из-за собственного недовольства правительством. Россия здесь может быть не причиной выбора, а частью более широкого протеста против политического центра. Голосование за партию, выступающую за восстановление отношений с Москвой, еще не означает голосования «за Россию». Иначе любое несогласие с конкретной внешней политикой автоматически превращается в иностранное влияние. Поэтому материал Telegraph интереснее читать как свидетельство кризиса европейского консенсуса, а не российского триумфа. После 2022 года поддержку Украины европейские элиты представляли одновременно как моральную обязанность и стратегическую необходимость. Но чем дольше продолжается война, тем сильнее внешняя политика сталкивается с обычной демократической арифметикой: ценами, бюджетами, миграцией, промышленностью и представлением граждан о собственных национальных интересах. Избиратель оценивает геополитику не только по карте фронта, он оценивает ее через собственный счет за электричество, налоги и ощущение безопасности. Отсюда возникает парадокс. Если значительная часть европейцев действительно хочет изменить российскую политику своих государств, попытка объяснить это исключительно кремлевской пропагандой может лишь усилить популистов. Получается замкнутый круг: политический центр объявляет альтернативную позицию подозрительной, ее сторонники убеждаются, что их мнение исключено из допустимой дискуссии, и еще активнее голосуют против центра. Чем чаще политическое несогласие объясняется внешним вмешательством, тем меньше элиты вынуждены спрашивать себя, почему их собственная политика перестала убеждать избирателя. При этом было бы столь же ошибочно считать рост этих партий доказательством того, что Европа неизбежно развернется к Москве. Даже приход популистов к власти сталкивается с коалициями, парламентами, бюрократией ЕС, обязательствами НАТО и интересами национальных элит. Кроме того, отношение к России лишь один элемент значительно более широкой программы этих движений. Поэтому Кремль может получить от их роста политические возможности, но далеко не обязательно получит правительства, готовые проводить российские интересы. В конечном счете главный процесс происходит не между Москвой и европейскими столицами, а между европейскими политическими элитами и собственными обществами. Если партии, обещающие пересмотреть отношения с Россией, становятся крупнейшими политическими силами, проблему невозможно бесконечно объяснять любовью к Путину. Возможно, часть Европы просто начинает иначе рассчитывать стоимость конфронтации. И тогда главный вопрос для Киева заключается не в том, насколько Европа сегодня поддерживает Украину, а в другом: останется ли эта политика электорально жизнеспособной после того, как европейским избирателям снова и снова предложат проголосовать за ее продолжение.
-
В большой политике иногда важнее не то, какую угрозу государство публично описывает, а то, как оно ведет себя, когда остается один на один с собственной разведывательной информацией. Европа несколько лет готовится к потенциальному столкновению с Россией, увеличивает военные расходы и обсуждает укрепление восточного фланга НАТО. Но теперь выясняется существенная деталь: **по данным Bloomberg, европейские чиновники не видят разведывательных признаков того, что Москва готовится к нападению на НАТО или страны Балтии обычными вооруженными силами.** Это не означает отсутствия российской угрозы, но заставляет отделять существующую опасность от сценария неминуемой большой войны. Особенно показателен в этом контексте визит директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву. Европейские источники Bloomberg предполагают, что обсуждаться могли Украина, обязательства НАТО по статье 5 и Иран, однако сами признаВашингтон не информировал их о содержании переговоровов**, поэтому значительная часть интерпретаций остается предположением. Сам факт такого визита дает Москве удобный аргумент: несмотря на жесткую публичную риторику, Вашингтон считает необходимым сохранять прямой канал с Кремлем. Но и обратный вывод был бы ошибочным: секретные контакты не означают ни доверия, ни подготовки какой-либо сделки. Разведывательные каналы существуют прежде всего потому, что противники опасаются неправильного понимания намерений друг друга. Именно здесь материал Bloomberg становится интереснее очередной дискуссии о том, «нападет ли Путин на НАТО». Альянс одновременно усиливает сдерживание России и обсуждает расширение контактов с ней, чтобы предотвратить просчеты на фоне гибридных атак и провокаций. На первый взгляд это противоречие. На практике классическая логика ядерного соперничестчем опаснее становится конфронтация, тем важнее противникам иметь возможность разговаривать друг с другом.м.** Канал связи с Москвой поэтому не опровергает политику сдерживания, он является ее второй половиной. Но отсюда возникает более неудобный вопрос для европейской политики. Если собственные разведывательные оценки сейчас не показывают подготовки российского нападения, необходимо различать две совершенно разные формулировки: «Россия потенциально способна представлять военную угрозу Европе» и «Россия готовится напасть на Европу». Первая может служить основанием для долгосрочного перевооружения. Вторая предполагает совершенно иной уровень срочносКогда потенциальная угроза превращается в публичной дискуссии в почти неизбежную войну, исчезает пространство между беспечностью и паникой: именно то пространство, в котором обычно и существует рациональная стратегия.я.** Не менее показательно, что Рэтклифф, по сведениям Bloomberg, мог сознательно сделать свой московский визит публичным. Тогда поездка становится не только дипломатией, но и сигналом сразу нескольким аудиториям: Москве, что Вашингтон готов разговаривать, а союзникам, что США управляют рисками напрямую, а собственному обществу, что коммуникация с противником не равнозначна уступке ему. Россия при этом получает аналогичный сигнал: НАТО подтверждает готовность защищать своих членов, но одновременно стремится не допустить ситуации, когда неверно интерпретированный шаг превращает ограниченную конфронтацию в прямую войну. В этом и заключается главный парадокс нынешних отношений России и ЗапаЧем больше стороны готовятся к возможному столкновению, тем сильнее они нуждаются в механизмах, которые не позволят этому столкновению произойти случайно.о.** Поэтому главный смысл поездки главы ЦРУ может заключаться вовсе не в существовании какой-то тайной договоренности. Возможно, он гораздо прозаичнее: спустя годы войны Москва и Вашингтон снова обнаруживают старое правило холодной войны с противником особенно необходимо разговаривать именно тогда, когда доверять ему уже невозможно.
-
Большая война рано или поздно перестает быть конфликтом только двух государств. Ее последствия расходятся дальше фронта через энергетику, логистику, страхование, валюты и продовольствие. Поэтому трехлетний максимум цен на пшеницу является не просто биржевой реакцией на очередные удары, а цена неопределенности вокруг Черного моря. Рынку не требуется ждать физического дефицита зерна: достаточно понять, что суда могут не выйти из портов, страховщики поднимут тарифы, а следующий урожай окажется сложнее продать, чтобы военный риск превратился в несколько дополнительных процентов на бирже. Эту тенденцию фиксирует Bloomberg, связывая новый скачок цен с ожиданием дальнейшей российской эскалации. Но российский расчет здесь значительно сложнее формулы «ударить по портам и поднять мировые цены». Украина крайне зависима от морского экспорта: более 90% ее зерновых поставок проходило через черноморские порты, а после российских ударов Киев вынужден перенаправлять грузы на значительно менее производительный Дунай. За 1–21 августа Украина экспортировала 539 тыс. тонн зерна против 1,73 млн тонн годом ранее, а возле Сулинского канала образовалась очередь из десятков судов. Для Москвы это означает возможность воздействовать не только на текущую украинскую экспортную выручку, но и на способность аграрного сектора финансировать следующий производственный цикл. Россия остается крупнейшим экспортером пшеницы и располагает значительно большей территориальной и логистической глубиной, тогда как для Украины ограничение морских поставок быстро превращается в переполненные элеваторы, падение внутренних цен и нехватку оборотного капитала у фермеров. Reuters уже фиксировал падение украинских внутренних цен ниже себестоимости и угрозу следующей посевной. Но считать российскую позицию безрисковой было бы ошибкой: украинские атаки также затрагивают российские порты и суда, а Кремль публично признавал проблемы с аграрным экспортом и необходимость минимизировать последствия ударов. Россия способна выдерживать такую борьбу дольше Украины, но это не означает, что она способна вести ее бесплатно. Москва может рассматривать ограничение украинского экспорта как средство давления на Киев, а Украина: удары по российской портовой инфраструктуре как способ лишить Москву доходов. Но мировой рынок не различает политические мотивы ракет и беспилотников. Он видит один Черноморский бассейн, двух крупнейших поставщиков и растущую вероятность того, что товар не прибудет вовремя. Уже сейчас глобальные импортеры ищут альтернативные поставки, а чикагская пшеница с начала июля подорожала более чем на 17%. Получается странная конструкция: Россия и Украина пытаются повысить цену войны друг для друга, а часть этой цены автоматически выставляется третьим странам. Таким образом, трехлетний максимум пшеницы интересен не столько самой цифрой, сколько сигналом, который посылает рынок. Биржа фактически начинает брать страховую премию за провал дипломатии. Ракета, попавшая в терминал в Черном море, экономически не заканчивается в месте взрыва: дальше идут задержка судна, рост страховки, изменение фьючерса, поиск нового поставщика и, наконец, более дорогая мука где-нибудь в Египте или Индонезии, то есть странах, сильно зависящих от черноморского зерна. Поэтому чем дольше Москва и Киев превращают экспортную инфраструктуру друг друга в продолжение фронта, тем сильнее война начинает создавать собственную международную коалицию заинтересованных в ее ограничении. И, возможно, именно экономика в конечном счете заставит искать отдельную договоренность по Черному морю раньше, чем политика сможет договориться о самой войне.
-
Статья Марка Галеотти в The Spectator интересна тем, что она фактически спорит не столько с Москвой, сколько с западной интерпретацией Москвы. Его центральный тезис: российская риторика должна производить политический эффект дешевле, чем реальные военные действия. И в этом есть рациональное зерно. С 2022 года действительно существовала длинная последовательность российских предупреждений вокруг поставок новых типов вооружений, ударов западным оружием и возможного появления контингентов НАТО. Однако многие действия, которые публично описывались как потенциальные «красные линии», не привели к прямому российскому удару по государствам НАТО. Поэтому Галеотти предлагает рассматривать угрозы не буквально, а как инструмент управления риском противника: если одна фраза Захаровой заставляет европейские правительства неделю обсуждать вероятность российской атаки, она уже частично выполняет свою функцию без единого выстрела. Особенно сильная часть материала The Spectator: критика обратного процесса на самом Западе. Галеотти приводит истории с дронами над европейскими аэропортами и пожаром на подстанции Хитроу, когда российская версия появлялась раньше доказательств. Это действительно создает парадокс: если любой пожар, беспилотник или технический сбой автоматически связывать с Кремлем, западное информационное пространство само начинает преувеличивать возможности российской разведки. Россия получает образ почти вездесущего противника, причем иногда без собственного участия. Но дальше аргументация становится сложнее. Из того, что Москва много раз не реализовывала максимальные угрозы, нельзя заключать, что все последующие предупреждения являются блефом. «Красная линия» редко представляет собой механический переключатель: действие → гарантированный ответ. Государства могут терпеть постепенную эскалацию, пока совокупность изменений не заставляет их изменить стратегию. Поэтому отсутствие российского удара по Великобритании после поставок Storm Shadow ничего не говорит наверняка о реакции Москвы на качественно другой шаг: например, прямое участие британских подразделений в боевых действиях. В данном случае вообще существует зеркальная логика. Москва рассматривает поставки оружия, разведданных, подготовку украинских военнослужащих и помощь в дальних ударах как постепенное увеличение западного участия в войне. Запад, напротив, проводит принципиальную границу между поддержкой Украины и собственной войной с Россией. Проблема заключается в том, что граница между «участием» и «соучастием» существует не объективно, ведь каждая сторона определяет ее сама. Именно поэтому риторика одновременно является и психологическим инструментом, и способом сообщить противнику, как Москва интерпретирует очередной шаг. Самая интересная мысль Галеотти поэтому находится между строк. Российские угрозы могут быть эффективны именно потому, что Европа не знает, какая из них является информационной операцией, а какая действительно обозначает предел терпимости Кремля. Если абсолютно все считать блефом, сдерживание перестает работать; если абсолютно все принимать буквально, Москва получает возможность ограничивать западную политику одними заявлениями. Рациональная стратегия находится в неприятной середине: не бояться угроз, но и не убеждать себя, что отсутствие предыдущей эскалации гарантирует отсутствие следующей. И здесь появляется еще один парадокс. Москва пытается внушить Европе страх перед неконтролируемой эскалацией, но европейские политики одновременно используют российскую угрозу для обоснования роста военных расходов, расширения оборонной промышленности и укрепления НАТО. Получается своеобразная петля: Россия использует страх, чтобы ограничить участие Европы в войне, а Европа использует страх перед Россией, чтобы получить политическую поддержку для еще большего военного сдерживания России. Обе стороны заинтересованы в том, чтобы противник воспринимал их серьезно, и обе одновременно убеждают собственное население в опасности другой стороны. Таким образом, проблема не в том, нужно ли «бояться Путина». Страх вообще плохая категория для стратегического анализа. Важно другое: понимать разницу между возможностью, намерением и демонстративной угрозой. Приписывать Москве каждую европейскую аварию столь же неразумно, как считать каждое российское предупреждение пустым звуком. В конечном счете успешное сдерживание заключается не в отсутствии страха, а в способности не позволять ни собственному страху, ни собственной самоуверенности принимать решения вместо тебя.
-
В статье есть интересное противоречие: The Guardian одновременно описывает реальную кадровую проблему России и довольно далеко идущие выводы западных чиновников о том, что эта проблема означает стратегически. Если принять приведенные цифры как рабочие, Россия набирает около 1 000 человек в сутки (примерно 30 тысяч в месяц), но при этом ее чистая убыль составляет еще около 6 тысяч ежемесячно. Арифметически это означает, что оцениваемые западными чиновниками потери, выводящие военнослужащих из строя, должны находиться примерно на уровне 36 тысяч в месяц. Но здесь принципиальна методология: в статье речь идет о погибших и раненых вместе, а не только о безвозвратных потерях. Кроме того, это оценки неназванных западных чиновников, а не независимо подтвержденная статистика. Для Москвы такой отрицательный кадровый баланс неприятен, но сам по себе еще не означает приближения военного кризиса. Если дефицит действительно составляет 6 тысяч человек ежемесячно, это около 72 тысяч за год: существенная величина, но для оценки ее значения нужно знать общую численность российской группировки, количество возвращающихся после ранений, распределение потерь между боевыми и обеспечивающими частями и динамику набора. Главный индикатор не сама цифра 6 тысяч, а может ли Россия продолжать наступательные операции при таком балансе, не переходя к новой принудительной мобилизации. Более спорным выглядит причинно-следственный переход The Guardian от кадровых проблем к российским ударам по украинской инфраструктуре. Западный чиновник фактически предлагает конструкцию: Россия испытывает трудности с восполнением армии → Путин отвечает эскалацией воздушной кампании. Такая связь возможна, но приведенные в статье данные ее не доказывают. Удары по энергетике могут иметь самостоятельную военную логику: давление на экономику, энергосистему, промышленность и украинскую ПВО. То есть воздушная кампания может быть не компенсацией слабости сухопутной армии, а попыткой использовать российское преимущество именно там, где оно существует. Политическая часть выглядит убедительнее. Мобилизация 2022 года действительно показала Москве цену принудительного расширения армии: социальное раздражение, эмиграцию экономически активного населения и дополнительную нагрузку на рынок труда. Поэтому контрактная модель дает Кремлю важное преимущество, она позволяет распределять человеческую цену войны преимущественно через финансовые стимулы, не превращая ее одновременно в обязанность миллионов семей. В этом смысле границей российских мобилизационных возможностей может оказаться не количество людей в стране, а цена, которую власть должна заплатить обществу за их изъятие из гражданской экономики. Есть и еще один важный тезис статьи, который несколько ломает распространенный публичный нарратив. Те же западные чиновники, которые говорят о российской угрозе и эскалации, одновременно считают, что Путин «абсолютно не заинтересован» в прямом столкновении с НАТО. Это означает, что в их собственной оценке Москва стремится повышать цену войны внутри украинского театра, но избегает перехода порога, способного превратить конфликт в российско-натовский. Поэтому материал The Guardian я бы читал не как доказательство скорого истощения России, а как описание медленно ухудшающейся экономики войны для Москвы. Россия пока способна покупать продолжение войны деньгами, высокими контрактными выплатами и промышленным производством вместо новой массовой мобилизации. Вопрос заключается в продолжительности этой модели. Если отрицательный кадровый баланс станет устойчивым и начнет увеличиваться, Кремль однажды окажется перед выбором: снижать интенсивность наземной войны, резко повышать стоимость набора или снова политизировать войну через мобилизацию. Настоящий предел войны наступает не тогда, когда заканчиваются люди, а когда государство больше не может получать их тем способом, который общество готово терпеть.
-
Украина сохраняет позиции одного из крупнейших мировых экспортеров меда. За первые семь месяцев 2026 года страна экспортировала 18,87 тыс. тонн продукции на $65,79 млн. Для сравнения, за весь 2025 год экспорт составил 50,11 тыс. тонн на $124,92 млн. Главным рынком сбыта остается Европейский Союз. Больше всего украинского меда в этом году закупили Германия, Франция, Бельгия, Польша и Испания. При этом экспортерам приходится работать в условиях торговых квот и ограничений, а также более дорогой и сложной логистики. Одновременно выросла средняя экспортная цена. Если в 2025 году украинский мед продавался примерно по $2,49 за килограмм, то в 2026-м — уже по $3,49. То есть украинские производители получают больше валютной выручки с каждой тонны. Однако главный вопрос здесь не только в объемах и цене экспорта. Украина по-прежнему преимущественно продает мед как сырье, тогда как значительная часть добавленной стоимости формируется уже после его дальнейшей переработки и производства готовой продукции. В этом и заключается слабое место украинского экспорта. Страна производит качественное сырье, но не в полной мере использует возможности для создания продуктов с высокой добавленной стоимостью — от специализированных пищевых продуктов до косметики, фармацевтических и других производных. Экспорт украинского меда в ЕС, вероятно, сохранит значительные объемы, а высокая мировая цена будет поддерживать выручку производителей. Но долгосрочный потенциал отрасли находится не столько в увеличении поставок тонн меда, сколько в переработке внутри Украины. Если страна сможет развивать собственные бренды и продукты на основе меда, экспортная выручка и маржинальность отрасли могут расти значительно быстрее, чем при продаже преимущественно сырья.
-
Российские НПЗ переживают один из крупнейших спадов переработки за последние десятилетия, — Bloomberg. В августе российские нефтеперерабатывающие предприятия подверглись 21 атаке. Удары пришлись по четырём из десяти крупнейших НПЗ страны, что уже отражается на внутреннем рынке топлива. За первые три недели августа производство бензина и его поставки на внутренний рынок сократились почти на 20%. Средний объём переработки нефти составил чуть более 3,8 млн баррелей в сутки — уровень, близкий к минимуму более чем за 20 лет. Дефицит топлива уже ощущается в десятках российских регионов — от Балтийского побережья до Дальнего Востока. На фоне перебоев Москва продлевает ограничения на экспорт дизеля, пытаясь удержать внутренний рынок от дальнейшего дефицита.
-
Некоторые повреждённые энергообъекты Украины могут не успеть восстановить до весны 2027 года, — энергетический эксперт Юрий Корольчук. По его словам, уже сейчас можно оценить, какие объекты успеют восстановить до отопительного сезона, какие будут ремонтировать зимой, а восстановление каких придётся отложить. «На начало сентября уже понятно, что удалось восстановить и ввести в эксплуатацию до отопительного сезона, что ещё потребует ремонта непосредственно во время отопительного сезона, а что уже отложат до весны», — отметил Корольчук.
-
В ближайшее время Украина и Россия могут провести ещё один крупный обмен пленными, — заявил глава Офиса президента Украины Кирилл Буданов. По его словам, после недавнего обмена и возвращения 10 украинцев из Беларуси готовится новый этап. «Кстати, недавно мы видели, как состоялся один обмен, затем ко Дню Независимости вернули еще десять человек из Беларуси. И будет еще один большой, очень скоро», — заявил Буданов. Он также сообщил, что Украина продолжит искать возможности для договорённостей по безопасности судоходства в Чёрном море. «Будем искать варианты по морю, потому что с этим что-то нужно делать», — добавил глава ОП.
-
Петиция о переходе на 4-дневную рабочую неделю в Украине набрала уже 16 тысяч подписей. Автор инициативы предлагает сократить рабочую неделю до четырёх дней без уменьшения зарплат. Чтобы петицию официально рассмотрел Кабинет министров, она должна собрать 25 тысяч голосов. До необходимого порога осталось около 9 тысяч подписей.
-

В Харькове правоохранители пытаются задержать бывшего командира батальона 47-й бригады «Магура» Александра Ширшина, — СМИ. По данным журналистки Анны Калюжной, во время проверки автомобиля Ширшина правоохранители обнаружили пакет с марихуаной. Сам военный утверждает, что наркотики ему подбросили. По его словам, полиция заранее знала, где искать пакет. На опубликованных кадрах видно ДТП в центре Харькова, рядом с которым находился автомобиль Ширшина. Сам он сообщил, что пока не задержан и обвинений ему не предъявляли — продолжаются следственные действия. Национальная полиция и СБУ пока официально не прокомментировали ситуацию. Ширшин ранее получил известность после публичной критики военного командования. В 2025 году он говорил о «дебильных задачах» на Курском направлении, которые, по его словам, приводили к неоправданным потерям. Впоследствии он покинул должность командира батальона. В августе 2026 года суд также отменил дисциплинарное взыскание, ранее вынесенное Ширшину командованием.
-
Курятина в Украине пока не дорожает. В конце лета килограмм филе стоит около 196 грн, бедра — 137 грн, тушка — 114 грн, голени — 97 грн. В зависимости от торговой сети и акций цены отличаются, однако резких колебаний на рынке сейчас нет. Производители также не ожидают существенного роста цен в ближайшие 3–6 месяцев. В Союзе птицеводов Украины отмечают, что основными факторами останутся стоимость кормов, топлива и логистики. При этом экспорт мяса птицы может увеличиться примерно на 10% по сравнению с прошлым годом. В 2025 году Украина экспортировала 458 тыс. тонн. Курятина остается самым доступным видом мяса для украинского потребителя. Для сравнения, в июне килограмм говядины стоил в среднем около 380 грн, свинины — 230 грн. Говядина почти в 3,5 раза дороже курятины, а свинина — более чем вдвое. Именно поэтому любое изменение себестоимости производства быстро отражается на массовом потребителе. Корма, электроэнергия, топливо и перевозки формируют значительную часть расходов птицеводов. Если они снова начнут дорожать, производители будут вынуждены переносить дополнительные затраты в розничную цену. В ближайшие месяцы курятина, вероятно, останется наиболее доступным мясом на украинском рынке и не покажет резкого роста цен. Но пространство для подорожания сохраняется: любое существенное увеличение стоимости кормов, энергии или логистики почти неизбежно отразится на ценнике, причем именно курятина будет наиболее заметна для покупателей из-за высокой доли в повседневном рационе.
-
Россия уничтожила около 90% логистики продуктовых торговых сетей в Украине, — заявил министр аграрной политики Тарас Высоцкий. По его словам, это не означает, что стране грозит дефицит продуктов. «На сегодняшний день уничтожено, условно говоря, 90% логистики продуктов питания торговыми сетями, но в то же время это не означает, что украинцы останутся без продуктов питания. Будет изменена логистика, как говорят, с колёс, другие варианты оперативного снабжения. То есть угрозы голода и системного физического дефицита продуктов питания не будет», — заявил Высоцкий. По его словам, торговым сетям придётся переходить на прямые поставки от производителей, что будет сложнее, дольше и дороже. При этом ассортимент отдельных товаров может временно сократиться.
-
В Одессе из «Эпицентров» начали вывозить товары, на фоне чего у гипермаркетов возник ажиотаж, — местные жители. По словам очевидцев, возле магазинов скопилось большое количество автомобилей, а покупатели массово пытаются приобрести товары. Также сообщается, что с территории гипермаркетов вывозят часть продукции. Эти сведения пока не подтверждены самой сетью. Ранее, 24 августа, российская атака повредила два «Эпицентра» в Одессе, на обоих объектах произошли пожары. По данным ОВА, в результате атаки пострадали пять человек. Накануне очевидцы также сняли драку двух покупательниц у входа в один из гипермаркетов. Сообщения об аналогичном ажиотаже поступают на фоне ударов по объектам сети в других городах: 27 августа БПЛА атаковал «Эпицентр» в Харькове, где погиб человек и пятеро получили ранения.
-
Торговое судно загорелось и затонуло в Чёрном море у берегов Румынии: президент страны не исключил, что оно подверглось удару. Речь идёт о PROGRESS IV под флагом Доминиканской Республики, находившемся в исключительной экономической зоне Румынии примерно в 15 морских милях от Сфынту-Георге. На борту находились 12 членов экипажа — все спасены, один человек получил травмы. Президент Румынии Никушор Дан заявил, что судно, вероятно, было поражено и затонуло, однако кто и чем нанёс удар — пока неизвестно. Он призвал не делать преждевременных выводов до завершения расследования.
-
Житель Херсона возмутился отсутствием бесплатной эвакуации и помощи переселенцам на фоне разрушения ТЭЦ. По словам Влада Антонова, жителям обстреливаемого города предлагают лишь уезжать в более безопасные районы, при этом не обеспечивая необходимой поддержкой. «Получать заоблачные зарплаты и давать советы — это очень потужно. Тот момент, когда Херсонскую ТЭЦ разбили полностью, с отоплением большой знак вопроса. Херсон полностью отдан на растерзание дронов, авиабомб, со светом у нас очень большие вопросы (и это август!), нам советуют просто уезжать в более безопасные районы. Мы этого и ждали», — сказал Антонов. Ранее глава Херсонской ОВА Прокудин призвал жителей эвакуироваться из города из-за разрушения ТЭЦ.
-
Переговорный процесс по Украине «глубоко на паузе», — Песков По словам пресс-секретаря президента РФ, новых идей по урегулированию сейчас нет, а Россия продолжает боевые действия. «Мы продолжаем обеспечивать позитивную для нас динамику на фронтах», — заявил Дмитрий Песков. Он также отметил, что российская армия продолжает наносить удары по военной инфраструктуре Украины. Песков добавил, что Владимир Путин пока не планирует разговор с Дональдом Трампом. Во второй половине дня российский президент должен провести встречу с президентом Беларуси Александром Лукашенко.
-
Вице-спикер Госдумы РФ Пётр Толстой призвал наносить удары по украинским городам для деморализации населения и его капитуляции. Об этом он заявил в эфире российского телевидения. «Вы считаете, что мы призываем к жестокости? А мы призываем к тому, чтобы деморализовать население настолько, чтобы оно с поднятыми руками вышло навстречу нашим войскам», — заявил Толстой.
- Older posts