Пришвин

Вчера по радио слышал чтение Книппер рассказа Чехова о том, как он катался на салазках с девочкой Надей. И рассказ мне не известный, и чтение (первый раз слышу, читает актриса человеческим голосом) – оставили глубокое впечатление. И сейчас утром вспомнилось и свое. Помню, что когда с любовью своей я попал в безнадежное положение, захотелось писать, и в этом писании открылось мне чувство, похожее на любовь. И когда у меня стало выходить и я понял, что этим и жить можно, то стал думать о том, как бы мне это чувство удержать навсегда. Я стал разбирать те свои недостатки, от которых погибла моя любовь, и, переводя на свое новое чувство, стал заговаривать себя,– устранить это в новом моем чувстве и тем удержать его. Прежде всего в любви моей была смешана эгоистическая чувственность с неспособностью вникнуть в душу другого человека. Спешку я решил в новом чувстве контролировать трудом, и т. д. В сущности, это была система охраны Марьи Моревны, то есть того самого чувства, которое охватило на салазках девочку Надю: сохраненное ею и после замужества, детей: это девственность – родник поэзии. Тишина осенняя, слышно, как лист отрывается. Листья падают. Сколько ни гляди на дерево, не угадаешь, какому листику лететь вслед за упавшими. 11 сентября 1937